Остров-cайт Александра Радашкевича / Стихи моих друзей / Елена ИГНАТОВА

Стихи моих друзей

Елена ИГНАТОВА

 

 

 

 

 

  

 

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

 

 

*  *  *

 

Нас было шестеро, мы были вшестером

в гостиной с перепачканным ковром,

казался ворс проросшим из паркета,

но нас не удивляла странность эта,

как будто дом животным был вполне,

и мы качались на его спине.

 

В прокуренной и желтой полумгле

шесть судеб засветились на столе,

когда гадали мы, на свечи глядя,

чье пламя всех скорей на дно осядет.

 

Давно уже погасли пять огней,

моя свеча горела всех темней,

и я пережила в одно мгновенье

и одиночество, и скорое забвенье,

и этот день, когда последний друг

жасмином прорастет из почвы вдруг.

 

 

 

*  *  *

 

Мы выехали из лесу. Вповал

 в телеге спали дети. Сонный ветер

 распаренные лица обдувал,

и неба край, уже горяч и ал,

сиял сквозь ветви.

 

Еще к деревьям прирастала тень,

ночная птица медленно летела,

и мальчик мой, похож на всех детей,

зарывшись в сено, спал на животе,

и прядка на виске его вспотела.

 

Цветущая лесная колея,

тихоня-конь, разморенные дети,

и голубое поле льна в просвете...

О, будь благословенна, жизнь моя,

за то, что ты дала минуты эти

 пронзительного счастья бытия!

 

 

 

*  *  *

 

На улицах города, где снег и ветер,

где мы узнали, что человек смертен,

где мы пьянели в глухом цветенье,

а ночь прикапливала наши тени,

я присягаю вам в прежней вере.

О, бредни о Бабеле и Бодлере,

о, девушки в бабушкиных перчатках,

дворянской складки, железной хватки,

с коими мне ни в чем не тягаться,

я не забыла о прежнем братстве.

Прощай же, полдень любви несчастной,

желанья славы, молитвы страстной,

когда вступали, не зная броду,

в свершенья пору, в забвенья воду.

 

 

 

 

ПАСТОРАЛЬ

 

 

На немнущихся лугах,

где нежнее влаги зелень,

пастухами плащ расстелен,

кнут и дудочка в руках.

Кнут и дудочка в траве,

лапти из ольховой кожи,

клевер буйствует. И – Боже –

небо льется к голове!

 

Там, где легкие ручьи,

пляшут ноги без обутки,

в горловину праздной дудки

заползают муравьи.

У кустов блестит роса,

стадо засыпает сладко,

два козла играют в прятки,

пастушок румяной пяткой

улетает в небеса.

 

 

 

*  *  *

 

Долгая зима. Снегопад и стужа.

Это темнота так бела снаружи.

Теплится окно в зарослях метели.

Холодно в постели.

 

Накрываю вдоль одеялом ноги.

Намерзают льдом реки и дороги,

с неба на сады падают с разбега

хлопья снега.

 

Съежившись комком в слабом оперенье

птицы за окном ползают, как тени,

каменный сугроб лапками исколот.

Сон и холод.

 

 

 

*  *  *

 

Век можно провести, читая Геродота:

то скифы персов бьют, то персы жгут кого-то...

Но выцветает кровь. В истории твоей -

оливы шум, крестьянский запах пота.

 

Мельчает греков грубая семья,

спешит ладья военная в Египет.

Мы горечи чужой не можем выпить,

нам только имена, как стерни от жнивья,

а посох в те края на камне выбит...

 

И где она, земля лидийских гордецов,

золотоносных рек и золотых полотен,

где мир в зародыше, где он еще так плотен,

где в небе ходит кровь сожженных городов,

где человек жесток и наг и беззаботен...

 

 

 

*  *  *

 

Надо все простить, надо все забыть,

оказавшись перед чертой “не быть”,

разменяв свой мир на небесный прах,

с поцелуем родины на губах.

Я видала гору, где сатана

искушал Христа, и она черна.

Я всходила на гору, где Назарет,

а оттуда сверху видать весь свет.

Эту горькую землю недаром чтут,

носят в ладанках и на гроб кладут.

 

 

 

*  *  *

 

Проливается над кровлей Млечный Путь,

просыпаешься под кроткое “забудь”,

и идешь по краю волн за стариком

на лавандовый, полынный Меганом.

Я глядела в бирюзовые глаза,

говорят, она к печали, бирюза,

я вдыхала горьковатый лунный дым,

Ты вернулся к своим братьям – молодым.

Поспешаю за тобою следом в след,

то, что было моим Крымом, стало – смерть,

то, что было моим раем, стало дым.

Ты вернулся к своим братьям – молодым.

 

 

 

*  *  *

 

Но однажды женщине выпадет дар,

о котором уже не просит:

черный мед ночей, золотой пожар,

бабье лето, пьяная осень.

Поглядит в окно – там затеплен клен,

а за ним реки стужа голубая,

и приносит письма ей почтальон,

и она читает их, не вскрывая.

Ах, пора стареть, ах, пора забыть,

не к лицу ей эта обнова…

Голубая, алая, золотая нить

на судьбы полотне суровом.

 

 

 

*  *  *

 

На болотистой почве

в обветшалых домах

сельсовет или почта,

баня или сельмаг.

Выше — теплая туча пожелтела с краев...

Я не знаю, что лучше —

это детство мое.

 

Там пространство раскрыто,

как пустая ладонь,

небо к ночи налито

золотою водой,

кротко потными лбами,

словно дети к окну,

избы, клети и бани

припадают к нему.

Их землею заносит,

прибирает во тьму,

и никто не прокосит

путь к крыльцу моему.

 

 

 

*  *  *

 

Мы в детстве спали на печи белёной,

 И брата и сестёр скрывал отцов тулуп,

 И воздух родины, густой, томлёный,

 Всей сластью оседал у спящих губ.

 А время — неподкупный лесоруб —

 Следило издали за порослью зелёной.

 

Ладоням памятно живых биенье птиц,

 А похороны отдают кутьёю,

 И бабушка, в мельканьи светлых спиц,

 Уже отделена от нас чертою

 Улыбок навсегда отцветших лиц

 И паром над кладбищенской травою.

 

 

 

*  *  *

 

Зима на убыль. Ветер тянет мыльней,

грязь чавкает со вкусом под ногою,

дрожащее пространство и нагое

для глаз затруднено, преизобильно.

Поэт со мной, москвич с лицом изгоя,

взглянув окрест, проговорил: “Морильня”.

 

Но посмотри: телесность, кротость, страх,

предродовое напряженье воли

я чувствую и в поле и в холмах.

Как роженица, путаясь в подоле,

земля в своих границах и морях

встречает полдень в крепости и боли.

 

Поэт застыл с улыбкою слепой,

над нами к небесам восходит птица...

“И наша жизнь, — я говорю, — постой,

как капля хмеля в чаше золотой,

Бог ведает, во что пресуществится

в отчизне милой, родине святой!”

 

 

 

*  *  *

 

Все отнимется, все, чем душа жила.

Друзья и города уже почти не снятся,

и как вернуться мне и чем мне оправдаться?

Чужую жизнь прожив, перегорев дотла,

несчастною рукой к их стенам прикасаться.

 

Мы подымались в ночь из глубины.

Тяжелый свет всходил по вертикали

к высотам города, где нас почти не ждали,

и были голоса едва слышны:

«О, помнят ли о нас или, как мы, устали?»

 

И я входила в дом, в печальное тепло,

и в долгую любовь, где все непоправимо…

Но мой Господь достиг Иерусалима!

Я видела, как горизонтом шло,

гремело облако серебряного дыма.

 

 

_________________________________________

Подборка составлена мной. – А.Р.

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)