АФОНСКИЕ РОЗЫ
.jpg)
ПЕРВЫЙ ПАРИЖ
Он был под новогодним снегом, сразу после промозглого
Лондона и парома в бурливом Ла-Манше, как в заветных
романах Дюма, после примёрзших к полю поездов, в пелене
сигаретного дыма, с бурчаньем недовольных животов,
в привокзальном отельчике, видавшем все сомнительные
виды, и в полночном бистро с бутылью доброго бордо,
поcланной тем дальним столиком улыбчивых гуляк из
прошлого кино с субтитрами про ветреную негу бытия,
с Джо Дассеном в гудящей «Олимпии» и Пиаф за позёмкой
на продрогшем Пер-Лашез, запечатлённом моим «Зенитом»,
в котором бьётся сирая Нева о сны замшелых парапетов,
с нетопленной громадой версальского дворца, галереей
ослепших зеркал и чернеющим парком в бархатной раме
пропылённых веками портьер, с импозантным Ашенбахом,
скользящим по-венециански за ажурным виденьем в лукаво
лайковых перчатках, с незаметившей нас Джокондой под
картечью праздных глаз и шипением шинным Елисейских
Полей, где тени душ гарцуют за тобой. Был он сразу и
навсегда, хоть нет его, того, уже который бренный срок и
энный век который, да и меня не очень есть под шапито
залатанного неба, лишь эмигрантская мансарда, как встарь,
витает выше крыши в подводном переулке Куртуа.
НЕВЕРНОЕ
Неверное моё, обветренное счастье, оно виновато
выглядывает из-под письменного стола, как снова
нашкодивший кот, моргает сквозь века закрытыми
глазами с синей подушки напротив, ползёт вослед
по тропам, что взмывают всё круче вниз до тучно-
облачного дна нагих недоумений, оно задиристо
играет со мною в поддавки на мраморной доске
сдуваемых безветрием фигур, оно не пьёт моё вино
оскоминного послевкусья, вплетается тайком из-за
плеча в родную вязь никогда не отосланных писем
и не верит уже ничему, чем я дотошно пичкаю его
с оловянной казарменной ложки, с ним восседаем
мы в обнимку над чаемой рекой и закатами чайного
цвета, залетаем в зеркальные взгляды бесстрастно
разглядывающих нас портретов, а луны ластятся
к его жемчужному челу и тают за обратною волной,
вмерзая в доморощенную вечность, оно плывёт за
мной в рассветном море и бултыхается в бассейной
хлорке, пуская золотые пузыри; мы свято веруем
во всё, чего, поверьте нам, не будет, предчувствуя
грядущее на всех парах из-за пернатых гор былое
с моим влюблённо нелюдимым, заблудшим
в трёх дозвёздных соснах и так давно
отчаявшимся счастьем.
СИЦИЛИЙСКИЕ СНЫ
Сицилийские сны наяву узнают тебя с первого взгляда,
и моря самоцветный плат, как прежде, стелется за небо,
целует шею юный ветерок, и олеандры дольний вид
берут в кармическую раму. Мне снишься ты, который я,
и нам тут помнится невнятно, что что-то будет до того,
как быть навеки перестало со всем, что и не снилось нам.
Маскароны на обветренных стенах барочных палаццо
показывают каменный язык: фиг такое себе ты построишь.
Гребешки араукарий расчёсывают пряди ковыльных облаков,
и томно будит залётной трелью невесомо-цветастый щегол.
А Мадонна на белом вздыбленном коне, в чешуйчатой кирасе
и с мечом наголо над поверженным мавром и посрамлённым
сарацином, под короной кудри смоляные – подношенье
окрестных безгрешных дев, и след стопы её напечатлён
в расплавленных камнях, как в снах святых, которые
над пеной дней качнули бирюзовую розу ветров.
АФОНСКИЕ РОЗЫ
Где облако свинцовое крыло возложит на негаданный
Афон и чайки недвижимо простёрлись на сиреневых
ветрах, там на причале монастырском приветит, как сам
святой, нас юный старец Пантелеимон, потупив долу
взор, и поведёт в костницу почивших братьев мимо
арок из стриженных роз и приблудных котов, мимо нас,
смакующих ещё на том материке не то рахат, не то
лукум. Георгий, Павел, Никодим – чернеют криво
имена на костяном челе. Вовек никто не вспомнит их,
а значит, не забудет. Он покажет и утварь, и снасть
в музейных мастерских, где старинное фото смиренных
мастеров, что тачают братьям сапоги, из которых один
глянет прямо в тебя со стылым шилом в цепких пальцах,
и ты уже не отведёшь глаза от глаз, тебя прошивших
из заглавного лада той островной и отчалившей жизни.
Оставив покаянно целованье на жемчуге взыскующих
икон, мы, после миски постных щей, читаем шелестящему
закату позабытые светом стихи и разбредаемся по кельям,
и смотрим перечёркнутые сны, не поминая, как нас зовут,
внимая опрокинутому морю в иллюминаторе монашьего
окна. И вот уж на пустом причале белёсый пёсик с чёрным
ухом нас провожает в вещный мир, и юный отче, как сам
святой, осеняет прозрачной дланью, где рассветные розы
заплетаются звёздным венцом, где случились и мы, кого
теперь уж не забудут все те, кто и не вспомнит никогда.
«Сибирские огни», №10, 2026 г.
|
