Из сборника "Созвездие Лиры" (2026) (Бельгия)
Александр Радашкевич / Alexandre Radachkevitch
Перевод на французский Валерия Двойникова (Бельгия, Льеж)
Traduit par Valéry Dvoinikov (Belgique, Liège)
ПОСЛЕДНИЕ
Нечаемой и млечною тропой
когда уйдут последние поэты,
настанет Никогда, умолкнет
музыка возлюбленных прощаний
и люди перестанут вспоминать,
а мир прикинется извечно милым
и невозвратным, как всегда,
и ничего под небом не случится,
очнутся дигитальные стада и
ринутся к чему-то подключаться,
не видеть чтоб, не слышать и не знать,
и наплодят шаблонных роботят,
завалят торжища унылым хламом,
размножат лики антибожества,
осыпется Джоконда в сейфе
чванливых мэтров нон-искусства,
не уставая полуулыбаться сквозь
зыбкие века чему-то ничему,
над бледным видом сиротливым
поднимется волной обратный ветер,
срывая занавес обманной яви,
в мерцающих садах беззвучно
захлопнется межлиственная дверца,
куда уйдут последние поэты
по одному в святое Никогда.
L´ULTIME
Par un sentier lacté et fortuit,
quand s'en iront les tout derniers poètes,
viendra ce lourd Jamais encore ôter
la mélodie de nos adieux honnêtes.
Les hommes cesseront de se souvenir,
le monde feindra d'être tellement beau
mais insensible, comme à son habitude.
Et plus rien n'arrivera sous ce ciel joyeux
alors que s'éveilleront les foules digitales
se ruant pour se connecter au vide,
pour ne plus rien voir, ni entendre, ni savoir.
Des hordes de robots multipliés par mille
vont encombrer les brocantiers de leurs débris,
en se moquant de la pâleur divine.
Et dans un coffre-fort des maîtres de l'anti-art,
la belle Joconde versera des larmes,
en souriant à moitié en traversant
ces quelques siècles si fragiles, où plus rien n'arrive.
Et dans ce lieu, si pâle et orphelin
s'élèvera, telle une nuée, un vent contraire,
en soulevant ce rideau des apparences trompeuses,
avant que l'ultime porte cachée entre le feuillage
ne claque dans les parcs scintillants.
C'est là que s'en iront les tout derniers poètes,
un après l'autre, vers le néant du saint Jamais.
МОРОЖЕНОЕ НА МОНМАРТРЕ
Они жили долго и умерли в один день.
Грин
С мороженым, с фисташковым,
они по миру шли, цвела весна
январская, как капелька зелёная
на драповом пальто, и ангелы-
хранители поддакивали всласть.
Война давно отквакала, Беко
гремел в «Олимпии», а Каллас
славословила луну в Гранд-опера,
де Голль бурчал и старился,
а Фернандель всё скалился,
и мило косолапил
в ночном кино
Бурвиль.
С мороженым, с малиновым,
они над миром шли, обнявшись,
словно англелы на фресках, стёртых
впрах, в глазах ромашки плакали
от бережной любви. Анник и
Пьер, улыбчиво они сошли,
истаяли, ковры асфальта скатаны,
и смыты земляничные, беспечные
следы, и этот мрамор серенький
на кладбище Монмартра и фото
чёрно-белое, с мороженым,
с нетающим, конечно,
не про них.
UNE GLACE SUR LE MONTMARTRE
Ils ont vécu ensemble longtemps et ont disparu le même jour.
Alexandre Grine
Avec leur glace à la pistache,
ils parcouraient le monde, alors que le printemps
fleurissait en plein janvier, telle une goutte
de vert sur un manteau de laine et que les anges
gardiens acquiesçaient pleinement à leur bonheur.
La guerre s'était trompée de chemin, Bécaud
tonnait à l'Olympia, tandis que la Callas
priait la lune à l'Opéra Garnier,
et que de Gaulle nous grondait encore,
pendant que Fernandel riait de toutes ses dents,
et que Bourvil traversait, les pieds
en dedans, le cinéma nocturne.
Avec leur glace de framboise à la main,
ils survolaient le monde, enlacés
comme des anges sur des fresques effacées
alors que dans leurs yeux pleuraient les marguerites
de leur amour cristallin. Annick et
Pierre, si souriants, s'en sont allés aussi
sur ce chemin asphalté et pour toujours.
Les traces de framboises et d’insouciance se sont évaporés
devant ce marbre grisâtre de Montmartre
et cette photo en noir et blanc, avec cette glace
qui ne fond jamais, comme si
elle ne les concernait point.
ЦВЕТЫ
В понедельник нашей жизни
осыпаются цветы, и веточка шиповника,
забытая в стакане, выпускает квёлый листик,
на который так больно смотреть, снег
зависает в стеклянных глазах и дома дымят,
как корабли, над рекою, стремимой вспять
в понедельник нашей жизни,
становятся длиннее и беспомощней молитвы,
и мятый клоун в зеркале разглядывает нас
в упор, улыбаясь нарисованным ртом
и не веря нам, мальчикам-девочкам,
что были мы ими в дни оны, однажды, что
в понедельник нашей жизни
мы вешаем такую же разбитую
улыбку на лицо и, за неё впотьмах цепляясь,
выходим радоваться вслух тому, что
нам до одури постыло, как будильник, как
чёрный кофий с мёртвым бутербродом,
в понедельник нашей жизни
останавливается лифт, на котором
мы поднимались вниз, на котором спускались
вверх столько ненужных и слякотных утр,
столько заваленных рухлядью дней, так
никогда из себя и не выйдя и никогда
в себя не приходя, в понедельник нашей
жизни осыпаются цветы.
LES FLEURS
Au lundi de notre vie,
les fleurs perdent leurs pétales, et la branche d'églantier,
oubliée dans un bocal laisse paraître sa feuille ovale
et chétive qui fait pitié ; la neige
se fige dans nos regards de verre alors que les maisons
fument, tels des navires perdus sur un fleuve
avant d'être emportées à contre-courant
au lundi de notre vie.
Les prières s'allongent, tout en perdant leur effet,
tandis qu'un clown froissé nous scrute dans le miroir,
en plein dans les yeux, souriant de sa bouche surfaite,
sans jamais nous croire — nous, les jeunes filles et les jeunes garçons
que nous fûmes jadis.
Au lundi de notre vie,
nous accrochons ce même sourire
et, nous y agrippant dans l'ombre de la vie,
nous sortons nous réjouir à haute voix
de ce qui nous lasse jusqu'à l'ivresse, comme ce réveil,
pareil au café noir matinal et au sandwich dégoulinant.
Au lundi de notre vie,
quand l'ascenseur s'enraille, lui qui nous faisait monter mais vers le bas,
lui qui nous faisait descendre vers le haut,
lors de tous ces matins inutiles et brumeux,
et lors de tous ces jours encombrés de silences,
sans jamais revenir à soi,
au lundi de notre vie,
où les fleurs perdent déjà leurs pétales.
|
