Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / НОЧНЫЕ НАТЮРМОРТЫ

Поэзия

НОЧНЫЕ НАТЮРМОРТЫ

 

 

 

 

 

ЭЛЕГИЯ ХОЛМОВ

 

          

          

И в первый день остатка нашей жизни, вкушая

жирную прощальную черешню бургундских

аховых холмов и к континентам-облакам душой

измятой припадая, я праздновал за ласточками

быль, над ней, как жаворонок, зависая и

трепеща подобьем острых крыл над окоёмом

громкой тишины, где дверца снов захлопнется

за нами и лысый прокричит петух, что, мол,

пора запить чесночную головку шампанскими

шипучими глотками, как юный дедушка Кола

Брюньон, ваяющий над явью облака, и увести

легавую сквозь звон обветренного утра и вязь

волнистых троп туда, где в первый день остатка

нашей жизни мы, упадая лбами в окоём

подоблачных метаний и зевот, захлопнем за

собой сквозную дверцу снов, открыв, что нет ни

в прежде, ни в потом, того, что смотрит в душу

ныне, не видя в ней, как в небе, ничего, –

лишь синь да ласточек, целующих грядущие

дожди, лишь облаков простёртые холмы,

повёрнутые к нам сиятельной подошвой, как

сотни зимних лет назад, как в лета наших

зим, как в первый день остатка нашей жизни.

 

 

 

  

 

 

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ К БАТЮШКОВУ

 

 

 

                      Который час? его спросили здесь,

                      А он ответил любопытным: вечность.

                                                       О. Мандельштам

 

 

 

 

Его спросили  здесь, а он ответил  там –

в стране, куда завёл меня заботливо однажды,

где то окно ночное смотрит в тот же в день,

а мне пятнадцать иль пятьсот доныне,

где надпись нежная на гробе той пастушки

и с кожей содранной гуляют, ёжась от

прикосновений ветреных, где всякий, как

и он, страдал, рыдал, терпел, исчез – в свой

праведный черёд затем, что шёл долиной

чудной слёз сквозь опыты в стихах и в прозе

и жил так точно, как писал... ни хорошо,

ни худо, глядя на мшистые твердыни да кущи

сельские, и тайны прелести антологической

вакханки при палевых лучах лобзая –

эвоэ! – воспоминанием, как взор, немым и

несравненным, чтобы с бессмертными

вкушать напиток Гебы рьяный и потихонечку

сходить, сходить с ума, не мудрствуя лукаво,

как тот всевидящий слепец, вернувший Одиссея

на Итаку, свергая с ризы странника и прах,

и тлен, как Тассо у чудовищных руин

земного Иерусалима или как сами

вы, блаженный Константин, – от Вологды

до Вологды своей, на четверть века

вернувшись вдруг с хрестоматийной

«Прогулки в Академию художеств», жгя

рукописи и библиотеки и в зиму дней своих

всё водами лечась то в Зонненштейне, то

в Карлсбаде – от взгляда на карманные часы,

на коих – вечность. Вечность без пяти.

 

 

 

  

 

 

СКАЗКА ЖИЗНИ

 

 

 

 

Сказку, написать золотую сказку

о кольце, мандрагоре и гроте,

о ветрах в сикоморовой роще и о

мшистом трёхбашенном замке,

где на троне, в короне из замши,

почивает с открытым глазом

половинка зелёной змеи, истекая

смарагдовой кровью, о заблудшем

охотнике-принце в опрокинутом

взгляде лани, – написать и пустить

по миру сто печалей в смертельном

вальсе и надежды лазоревый ключик,

поржавелый и ломкий, как пряник,

подложить под подушку неспящим,

как в цветные слова букварей.

 

Вознести в поднебесие башни,

заживляя, как братья и сёстры, 

в них астральные рваные раны,

плюхнуть снеди всем карлам

и карлицам, ковыряющим вилкой

в зубах, словно критикам – пряные

«измы». Сказку, поминать золотую

сказку, как хромые собаки, как

старые кошки на обочине стёртых

дорог... Только лучше её нам

с тобою от пространного «жили-

были» до финального «в рот не

попало», спотыкаясь на каждом

камне, только лучше её нам, такую-

сякую, золотую, вживую прожить.

 

 

 

 

 

 

ГРАВЮРЫ КОЛОКОЛЬЦЕВА

                                           

 

 

Спать под гравюрою «Не спится», как

в запертой утраченным ключом шкатулке,

и просыпаться в «00 часов 00 минут»

под «Снег пошёл» и знать, что в Сашино

опять хороший день, что рак гуляет

«На Обводном» и жаба стынет хладнодушно

«На свежей могиле любви», что «Дурочка»

всё скачет над бездвижною скакалкой,

свернув мордашку деревянную в его

«Ночные натюрморты», а сестрорецкий

сумрачный петух зажал в орлином клюве

то зёрнышко, которое круглее жизни и смерти

костенеющей круглей, которое ему

ни выронить, ни проглотить, пока сливаются

в любви рогатые улитки и попугай сжимает

в лапе умолкшие часы, без стрелок, на цепи,

а бабочки «На островах» топорщат драгоценно

атласные рисованные крылья над лодочником

в крошечной дали, пока сгнивают яблоки

и оплывают млечно вековые свечи, пока

Венеция наводит над окрестною вселенной

фатальные горбатые мосты и башни рушатся

бесшумно, пока мы спим приблудную судьбу

под лесом тонких рамочек железных, – ему

уже «Не спится» в «00 часов 00 минут», и

жирные тигровые коты из «Одиночества» его

по крышам лунным скользким петербуржским

несут сквозь стылую гравюру «Я тут был»

туда, где Сашино, а в Сашино – ловитва,

синева, сверкает облачно «Последний снег»

и дальний храм пророс худыми деревцами,

а в Сашино всегда хороший день, гравюрный,

и «Ночь улиток» в Сашино всегда.

 

 

 

  

 

ТЮ-ТЮ

 

 

 

Клевала, прыгала, упала на клеточное

дно и задышала, и перестала тут же

быть. Она меня  дождалась, Катя.

Ещё не распакован пухлый чемодан,

ещё подарки, новости... Удар. Она

упала, но не вскарабкалась по прутикам,

как раньше. «Тю-тю, тю-тю», кричит её

Коко и пыжит грудь лазурно. Где

гулкий рай волнистых попугайчиков

и как молиться за неё, не знаю.

Жёлтый комочек Кати уже лежит

над речкою на даче в белой коробочке

от телефона. Свинцовый день нахлопнул

жалкий мир, и неба нет, и даль стекает

слизью в овальное, в обвальное Ничто.

Дымится кофе, и тает чёрный в пальцах

шоколад. Она же у меня в грудной

упавшей клетке всё скачет и прикрывает

бисеринки глаз, как и всегда, когда

с ней говорил иль напевал ей музыку

столетий. И только за стеной Коко

кричит, кричит «тю-тю», рвя на груди,

на крошечной, лазурные и пепельные

перья. Она меня дождалась, Катя,

здесь, где её уже никто

не ждёт. Никто

не ждёт

тю-тю. 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)