Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / В ПОНЕДЕЛЬНИК НАШЕЙ ЖИЗНИ

Поэзия

В ПОНЕДЕЛЬНИК НАШЕЙ ЖИЗНИ

СКВОЗЬ ШЁПОТ

 

 

 

Сквозь шёпот зимних дней,

дыша туманами, плывущими

с распухнувшей реки, я различаю

ближний берег и невесомый дом

над ним, и белый срез немого неба,

и звуки языков земных, как хруст

пустых орехов под ногой, под

скользкими коврами листьев,

сопревших в чёрную немыслимую

слизь, и сквозь леса железные

бессонниц пробравшись до

забитого окна, я пью луну Ли Бо

неспешными глотками, и лица

наши вороша в давно потерянном

альбоме, я вижу: прошлого разбиты

зеркала, утрачен ржавый ключ от

тающей аллеи, и я один дослушиваю

музыку начала у тёплых,

неприснившихся руин, лаская

синий мох челом у берега над

вспухнувшей рекой, и я один,

дыша полночными туманами

сквозь шёпот зимних дней,

дописываю вязь серебряных

стихов, развешанных, как сны,

по ломким голым кронам.

 

 

 

 

 

 ПРОЩАНИЕ С АПШЕРОНОМ

 

 

 

И Каспий провожал меня дождливою

слезой, и кроны сокрушённо помавали

у кромки вспухнувшего моря, как будто

ведали про чуждую судьбу доблудшего

сюда неверными и ломкими, как сталь,

и бритвенно скользящими стезями.

От ветреника Городу ветров душа

обмякшая поклон предутренний

положит и на сквозных распахнутых

скрижалях запишет бережно, как

в Судный день, «Баку». Живи,

живи свою ковровую неспешность,

свой рай высокородный, как древле,

изумрудами мости и сине-чёрными

масличными глазами рассматривай

журчащей жизни скоротечный пир.

Тебе, как на высокое закланье,

я оставляю вот этот взгляд, вот этот

вздох и моего, и моего, как дождь

прощания, негаданного друга.

 

 

 

 

 

                         ПОВЕСТЬ СОСЕДЕЙ

 

 

 «Передаём классическую музыку...»

И жив ли тот, и та жива ли?

Чёрное зимнее утро уфимское, жёлтая

лампочка. Библиотекари Саша и Гина

тихо спешат по часам на работу.

Была она цветок засохший, безуханной,

и верно, первой у него. Звал я их «дядя»

и «тётя» в те поры. И нынче где их уголок?

Главные книги снов и скитаний брал я

у них, в запасниках невесомо подвальных,

где пылились миры в алфавитном порядке.

Как-то заметили, стал дядя Саша в шляпе

форсить и пальто габардиновом, стало

в подъезде за ним оседать тонкое облако

одеколонное. Тётя Гина желтела и сохла.

«Видно, её-то гуляет по-чёрному», – враз

заключили довольно соседи. Тихо года

под окном шелестели. Спали кошки на

батареях, пахло мылом и пастой «Мэри».

Гину первой из подъезда понесли

вперёд ногами, как её маму, как тётю

Катю. Следом за нею уплыл дядя Саша,

тоже от жизни, тоже от рака,

где-то на родине, в белой Елабуге.

Дети остались, мальчик и девочка.

Чёрное зимнее утро уфимское, жёлтая

лампочка вещи рисует, стопки книг

и забытых журналов. Гина и Саша

тихо спешат по часам на работу.

Пахнет чаем и талым снегом – из

приоткрытой над пропастью форточки.

И жив ли тот, и та жива ли?

«Передаём классическую музыку».

 

 

 

 

 

ОНИ

 

 

 

Когда уроки сущей пустоты материя дебелая и

трепетная плоть, отвесившись широким рукавом

учёных мантий, давать устанут нам, – отъедет стол,

откатят стены прочь и отплывут, нам поклонившись,

а мы забудем вдруг, как говорить слова, увидя сизое

пятно и кланяясь столу тому и стенам, когда по тонкой

лестнице над лавой, поднимемся, пошатываясь, вниз,

стараясь не скользить, –

они придут:

 

хавронья с тёплыми ушами и важный белый гусь,

все куры робкие и шпористый петух, коза с глазами

золотыми, бурёнка грустная, что звали Розой, и

даже тот молочный поросёнок, что не увидел свет,

разрезанный на праздничном столе тарелкой пополам, –

они придут, чтоб хором заглянуть нам в широко

закрытые глаза, они простят, как будто мы ещё

чего-нибудь откусим и

разжуём, хрустя.

 

 

 

 

                        ЦВЕТЫ

 

 

В понедельник нашей жизни

осыпаются цветы, и веточка шиповника,

забытая в стакане, выпускает квёлый листик,

на который так больно смотреть, снег

зависает в стеклянных глазах, и дома дымят,

как корабли, над рекою, стремимой вспять

в понедельник нашей жизни,

 

становятся длиннее и беспомощней молитвы,

и мятый клоун в зеркале разглядывает нас

в упор, улыбаясь нарисованным ртом

и не веря нам, мальчикам-девочкам,

что были мы ими в дни оны, однажды, что

в понедельник нашей жизни

 

мы вешаем такую же разбитую

улыбку на лицо и, за неё впотьмах цепляясь,

выходим радоваться вслух тому, что

нам до одури постыло, как будильник, как

чёрный кофий с мёртвым бутербродом,

в понедельник нашей жизни

 

останавливается лифт, на котором

мы поднимались вниз, на котором спускались

вверх столько ненужных и слякотных утр,

столько заваленных рухлядью дней, так

никогда из себя и не выйдя и никогда

в себя не приходя, в понедельник нашей

жизни осыпаются цветы.

 

 

 

 

  

ЛАПА  

 

 

 

В рассветную седую сквозь

вот ты легла, подруга-жизнь,

на камень скользкий, ноздреватый,

как эта лапа игуаны, глядя вдаль

и сквозь, за облака, где ветер

каменный столетий над табунами

лет и зим шуршит песками

наших судеб и голой галькою

надежд. Подруга-жизнь, невеста-

память и нежна мать сыра земля,

на хохолке клочками пена

и алый блик в её зрачке. И вечна

горькая насмешка в глазах детей,

зверей и стариков – вот это,

это, это, это и есть, что обещали

нам на свете тёмном – жизнь?

О, кто омоет наши кости

античным ласковым вином?

Вода рябила здесь от рыбьих

стай, курчавились небесные

равнины, и лапа игуаны, как

печать, легла на мир, в котором

были мы, не правда ли, с тобою?

 

 

 

 

 

 *  *  *

 

И будут, будут над Невой взмывать снега

несметные, и будет ангел золотой,

наколотый на шпиль, слагая плоское крыло

над кровлею соборной, парить, не помня уж

меня в той башенке надстенной. Она

заглянет мне в глаза, моя весна осенняя,

как лица те, на коих снег не тает, как на

времени, как тени те, от коих ночь

и день стихотворения.

 

И будут, будут над Невой плести немую

музыку, и парус бархатный бессонниц нас

пронесёт по мостовой в залив нагих видений.

Играй, играй же в небесах, мой клавесин

хрустальный. Над миром вновь кипят снега,

слепые и домирные, стирая мир, стирая нас,

как то крыло, как те слова, как ту весну

осеннюю, как те глаза, на коих тень

и свет стихотворения.

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)