Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ВНИКАЯ В ПРОПИСНОЕ

Поэзия

ВНИКАЯ В ПРОПИСНОЕ

 

 

 

 

ВСЕ ЛАНДШАФТЫ

 

 

Все ландшафты, что я написал

предрассветной смываемой краской,

все письма, что по свету не дошли

до тех, кому я вовсе не писал,

и все, кого я пере- и кто меня недо-

в паутине обратных следов, как все

стихи, чей юный рот давно набит

нечаемой землёй на топких берегах

отчаянного счастья, все повести

без вещего конца, написанные в срок

понурого скитанья по голым городам

земель обетованных, и всё, чего я

толком не посмел, как то, что преуспел

напрасно на пиршестве порочных

виражей необратимых вальсов

узнаванья, все лики, что я всуе

примерял к опавшему лицу, и крылья

из оплавленного воска, что отрывал

от плеч колючий ветер на гребне

отлучаемых столетий, и всё, и вся,

чему и несть числа в лунных рунах

изжитого света и что стоит за мной,

как кабинетные часы, и отбивает

глухо по ночам: бум-бум, тик-так и

трали-вали. Виною Дюрер –

Меланхолия один.

 

 

 

 

ДНИ

 

Так человек: он – то, что он скрывает,

О чём он никогда не говорит.

                        Кирилл Померанцев

 

 

В дни кромешной пустоты, эха сомкнутого

круга и ветров, что из-за спин отвернувшихся   

портретов, ускользаем от себя, убегаем голову

сломя за небывшие леса и неслыханные горы,

за сон, скукоженный под пледом верблюжачьим,

и погремушки постылых надежд, за пену гиблой

маеты и вероломные посулы необитаемых

высот, и там, где сходятся земные зеркала,

забвенно ждём себя в предвечные объятья,

как сына блудного в сандальях сношенных и

робе заскорузлой, на шатком облачном пороге.

В дни кромешной пустоты, эха проклятого круга

книга были на стылом ветру. Я только захлопну

обратные окна, я только зароюсь в снега

многоточий, и буду счастливым,

как мама просила.

 

 

 

 

ТАНГО

 

 

Поселюсь в архаическом танго, в дрожащих голосах,

заглоченных землёй, в тающем хоре нечаянных

вздохов, в шелковистых котах-тенорах, что участливо

гладят по шерсти, и чернобурых танцорках с рваною

розой в зубах, в перелётных словах вешних встреч

и осенних измен препинаньях, в скользких клятвах

паркета, промурлыканных так мило над надушенным

плечом, загадаю полнеба желаний и разлук лакированный

ад, променяю себя на другого в смертоносных объятьях

рефрена и поверю себе, как все, в аргентинских пазах

обладанья, в ресторанных слезах поутру, в карусели

обманных движений – поселюсь в гуттаперчевом танго,

что в конце пожимает плечами и что лжёт всё смуглей

и желанней, не поведя подрисованной бровью.

 

 

 

 

*    *    *

 

Мой стишок-светлячок, на субботней дорожке

заплетается волглая мгла, по углам жмутся стаи

сугубых видений, заслоняя пугливые сны, а давай-

ка мы лучше поссоримся, чтоб запнулось пустое

кино. На Олимпах моих и Голгофах заполошный

початый денёк, и над мёртвой звездой эхо света

разнимает обставшую тьму. Мой стишок-посошок

на буранной дорожке, я тебя повожу за собой

сквозь угодья святых и урочища умалишённых,

стороною незримой земли – до шаткой дверцы,

замурованной в ископаемых жирных хвощах,

где, себя сочинив, как прабабушкин сонник,

обернёмся заветной напастью и помолимся впрок

ни о чём. Мой стишок-корешок, отступается

ветер, пухнут реки антислова и приходит

худая пора, и давно пора мириться,

а не то от пустого помру.

 

 

 

 

ПОСЛЕДНИЕ

 

 

Нечаемой и млечною тропой

когда уйдут последние поэты,

настанет Никогда, умолкнет

музыка возлюбленных прощаний

и люди перестанут вспоминать,

а мир прикинется извечно милым

и невозвратным, как всегда,

и ничего под небом не случится,

очнутся дигитальные стада и

ринутся к чему-то подключаться,

не видеть чтоб, не слышать и не знать,

и наплодят шаблонных роботят,

завалят торжища унылым хламом,

размножат лики антибожества,

осыпется Джоконда в сейфе

чванливых мэтров нон-искусства,

не уставая полуулыбаться сквозь

зыбкие века чему-то ничему,

над бледным видом сиротливым

поднимется волной обратный ветер,

срывая занавес обманной яви,

в мерцающих садах беззвучно

захлопнется межлиственная дверца,

куда уйдут последние поэты

по одному в святое Никогда.

 

 

 

 

НОЯБРЬСКОЕ

 

 

Воют вьюги над вчера, а на завтра –

сальный пепел, память – брошенная кошка

на обочине чужбин, обложили наживное

стены ветошных дождей.

Что ж, возьму себя за холку, отнесу в безлунный

край зябко ёжиться на полке опоздавших поездов,

где в нигде, на заветной сторонке

облетает стеклярусный лес.

Растворяется звезда, убеждает неизбежность

и в полуденном бассейне аккуратный педикюр

на артрозе треногой старухи и

помада на бывших губах.

 

 

 

 

НАД «ИЗБРАННЫМ»

 

 

Страницами опавшей яви листать себя,

разбирая по крайним вехам, разлагая

по ломким слогам, вдрызг одуряясь

вешним вином или латая рваные раны.

 

Неужели окончен урок и звонок вот-вот

задребезжит в долгом и пустынном

коридоре? Время ручки сгребать в пенал.

В дневнике заслуженная тройка. За окном

ничейная зима, на носу большая перемена.

Лето Господнее кануло в Лету, в золото

грёз на прощальных ветрах, милый мир

так отчаянно чужд, и кто-то дышит у

обратного порога, всё прерывистей и

громче, как старый пёс бродяги Одиссея,

учуявший знакомые неверные шаги

и сладко сдохший у пыльных стоп.

 

Страницами небывшей были разбирая

себя, как гербарий реликтовых видов,

разумея едва, упадая в лакуны, воспаряя

в прогалы и листая мансардные сны.

 

 

 

 

В КОПИЛКУ

 

 

В копилку дней обугленных, в гербарий полых снов

с предутренним борением тебя я положу, а там уж я,

который, и мама, как всегда, там вы, кого, кому, коты

прекраснодушные и шоры жития, там пена придорожная

в непрожитых краях безбрежного течения обратных

облаков, там всё непоправимее, чем полдень на часах

полночного безвременья, поверившего в нас. Смотри,

уж приближается стена косых дождей из-за лепных

небес, стихи круглей, короче, подводнее закат,

с потерянной улыбкой вникая в прописное,

на вогнутых ступенях обрушенного

дня ты учишься не верить,

не помнить и не знать.

 

 

 

 

*   *   *

 

 

Нам светят звёзды, которых нет уж

миллионы зим, нам, кого миллионы

не будет. Лишь паладины снов и те,

все те, кому больней, творят себя

самозабвенно для пущей нежности 

и зёва чёрных дыр. Всё кончится

в мирах, где не встречали певца любви,

певца своей печали, где мы проснёмся

мёртвыми сначала на той звезде,

которой больше нет.

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Журнальный мир Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)