Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / КАРАНТИННЫЕ СТРОКИ

Поэзия

КАРАНТИННЫЕ СТРОКИ

 

 

 

 

ЧУМНАЯ ВЕСНА

 

 

И нашёл весенний мор, люди мрут вокруг

как мухи, покидая обжитый мир, забывший

напрочь помнить, что он на ломком островке

в безгласном океане мёртвых, раззявившем

ртутные волны. В погребальных конторах

не хватает гробов, а за окном великий ветер

трясёт пустые рукава, клубится небо нежно-

никакое, грядёт безвинная весна, стёртые лица

всё глуше замыкаются в вогнутом взгляде,

каменеют бездомные к ночи в своих зловонных

закутках, сны населяют самые родные, не

приходившие давно, то ль к подмоге, а то ль

к скорой встрече, против воли змеятся кудри,

которые негде состричь, перебитые песни

наливаются отзвуком рая, и тень нашей жизни

бескрыло повисает на плечах, а ты стоишь

сто зим, уже не жмурясь, на голом вешнем

солнце, и оно одевает в эхо света,

как межзвёздную пыль, тебя.

 

 

 

 

 

КАРАНТИННОЕ

 

 

Ни болезни, ни печали, ни воздыхания.

Дрейфуют запертые парки сквозь сны Лоррена

и Коро, бушует сирая весна. Подпишу я себе

разрешенье, последней честию клянясь, что

в магазин, мол, или аптеку, и вплыву в апрель

смертельный, раздувая паруса. Будет тошно и

чудесно, перепаханные лица, носом клюнувшие

в лужу и увитые шарфами до притихшего затылка,

будут улицы немые, заводящие в тупик, где

лежат осиротело под постриженным кустом

атрибуты сплывшей были, занимавшие жилплощадь:

пачки книг в цветных обложках, ложки, лампа и

шкатулка, склянки, плюшевый зверушка, что

развесил ненужные уши, недошедшие открытки

из оплаканного мира, ну а сверху, парящим

штандартом, «Анжелика, маркиза ангелов»

в ускакавших стремглав облаках – прямо в эту

напрасную просинь, где никто и никогда,

где на всё Твоя воля святая.

 

 

 

 

АПРЕЛЬСКИЙ ПРОМЕНАД

 

 

Обуюсь в летнее и невесомое, как

в Гермесовы сандальи, в чём облетал

Палермо и Флоренцию, в чём Лиссабон

топтал лазурный во блаженные оные

дни, и пойду выгуливать себя, как

дородную собаку, среди претенциозных

шпицев и премудрых сенбернаров,

да пуделей припудренных среди,

в распоследний незапертый скверик,

в белом наморднике, без поводка,

воссяду под разлапистым платаном,

как под слоновьей пятнистой ногой,

чтоб обделал меня дивный вяхирь

(по-парижски туртерель) со своей

небесной ветки, кивнув мне сизою

головкой. В этот самый гимнический

час – о, как сладко в подсолнечном

мире и бессмертно в общем-то как.

 

 

 

 

 

ВЕШНИЙ ХРАМ

 

 

Божья Матерь Неустанной помощи,

псевдоготическая кровля сокрыта

брезентом небесного цвета.

В пустынном храме лишь мать и сын

безмолвно молятся о новопреставленном

или болящем, иль за себя застынувших

самих. У подножий барочных святых,

воздевших каменные длани, на ковре

витражных радуг пестреют погребальные

венки, и Она на лазоревом поле, прижав

раздумчивого Сына, глядит на них и сквозь,

и мимо со стены немых благодарений

и заплаканных «мерси». А за дверью

и ярко, и глухо, и в кристальном бельканто

апреля вьются трели неведомых птах.

Божья Матерь Неусыпного спасенья,

что напротив застенных холмов

Пер-Лашез, где за сутулыми вратами

никто не страждет, не стареет, как

в безумных и праведных снах.

 

 

 

 

СТАРАЯ ПАРА

 

 

И столько лет уже ежевечерне и ежеутренне,

когда в подоблачном окне впиваю робкий

мансардный ветер, они проходили неспешно

внизу, покачиваясь в такт утино и под руку

всегда. Она высокая, худая, с нелепым бобриком

седым, он коренастее и шире. Зимой и летом,

как часы. Потом явились вдруг с палочками оба,

переставляя их и друг за друга больше не держась.

Она всё суше, он всё ниже, качаясь медленней,

как гуси. И вот плетётся он один в свой час

заветный уже который вешний день, в тяжёлой

куртке и кепке меховой, в вельветовых штанах

заржавленного цвета, хоть на дворе давным-

давно и зелено, и жарко, заглядывая жадно

в окна, как будто ищет там кого и кличет, как

подранок, обратными и стылыми глазами, и

убывает невозвратно за нелюдимым поворотом.

 

 

 

 

 

ПРО ПОСЛЕ

 

 

Ох, и будет мне потом, ну, совсем

не карантинно, ах, попрусь на глупый

фильм, не дойдя чуть-чуть до Лувра,

и налопаюсь попкорна, и мороженым

ужрусь, заверну, как царь, к Неве

подышать финляндским ветром,

накричу на глупых чаек на порушенном

мосту, навздыхаюсь так лагунно

у палаццо дохлых дожей, и с разбега –     

в океан, шевеля, совсем как встарь,

плавниками Ихтиандра, ущипну тебя

за это под барашковой волной, и

забуду, как прокол, позапрошлые

молитвы. Ох, и это, ах, и то, что сто лет

уже не мнилось под аркадами веков,

и вприкуску да с лихвой, в изумрудном

гроте снов, где агатовые блики вечно

маются по мне. Ох, и будет мне потом

эта Лета по колено и за млечными путями 

эта млечность ни по чём. Чёрный инь 

и белый янь станут альфой и омегой

подорожниковых троп. Ох, и будет,

слава богу, ах, и станет,

боже мой.

 

 

 

ВЫХОД

 

 

И та же Сена в вешней славе, и то же

пиво, вино с горла, велосипеды, сигареты

и краснорожий бег с шестёрками в глазах,

и та же снедь, и та же смерть, словно сняли

седьмую печать, и тот же я, несомый парусом

незнаемых печалей в напечатлённых снах

из стылой бездны ожиданья, которую

не преисполнить скудеющим морям,

и вы не вы, а я не я, и нету нас совсем

недавно иль давно над вешней Сеной,

что прильнула к напрасным небесам.

 

2020. Париж 

 

 «Сибирские огни», №6, 2020 г.


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Журнальный мир Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)