Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / БЕЛОРУССКОЕ ФОТО

Поэзия

БЕЛОРУССКОЕ ФОТО

 

 

 

 

 

 

БЕЛОРУССКОЕ ФОТО

 

 

ОСЕННИЕ ШТРИХИ

 

I.

 

На стёртых набережных Сены

туристы пьют напрасное вино

и веруют, что счастливы в Париже,

а мальчик белобрысый между барж

всё ловит рыбку золотую, но подцепляет

презерватив. Согласные меж гласными –

во что ещё играть? Сарацинская

Франция зубоскалит в лицо.

А на душе – пустее не бывает и

слякотней, но всё равно, как хорошо,

что вкривь дороги, что запинается

судьба на ровном месте, как и

прежде, что наши тени однобокие,

у края расплескав подрезанные крылья,

сотрутся с корочки земли.

 

 

II.

 

А на седьмые небеса несёт избитая дорога,

ведут обратные пути, минуя паперти порогов,

перронов сальные изгибы, где чей-то взгляд

посюсторонний нас поселяет в непреложном, не

обещая даже крошки от ненадломленных хлебов.

Осталось в общем-то немного – след млечности

на блюдце голубом, охапки снов почти астральных,

три точки из сожжённых писем да блики непочатых

уст. Недораспятые надежды теснятся вдоль

нечаемой реки, исчислен век, янтарно плачут

свечи, и ключ заведомых падений зажат в немеющей

руке, а на седьмые небеса, минуя слипшиеся будни

и запинаясь у порога, несёт неторная

дорога, ведут возвратные пути.

 

 

 

 

ТРЕТЬЯ ВЕНЕЦИЯ

 

 

Тебя не замарает авангадость и не изранят

праздные шаги – зелёная вода стирает явь

брезгливо и бесстрастно, и мраморные львята

на мраморных балконах незряче пялятся,

как древле, в опалово-подлунную лагуну, где

проплывают мимо снов гравюрные палаццо

в вивальдиевых ларго, недвижимо, где суетно

снуют гробы повапленных гондол, поблёскивая

сумеречным лаком, где на бронзовой шляпе

Гольдони восседает пугливая чайка. Ты

в съеденных веками зеркалах и в колоннах,

одетых в бархат, в драгоценных надгробьях

незнаемых дожей и смарагдовой ртути каналов

ждёшь каждого, как никого, кто пропадает

тут навеки в забитом стрельчатом окне,

ёжась в сотлевшем парчовом халате.

 

 

 

 

 

ЭЛЕГИЯ МОРЯ

 

                        Михаэлю Шербу

 

 

А где-то,

где-то, где всегда

ждёт праведное море, безбрежный

взгляд необратимый и небо юной синевы,

где ту забвенную записку, что запечатали мы

лунным поцелуем, читает ветерок беспутный,

блаженно нас перезабыв, за небом скомканным

низины и плечом нечаянным твоим, за волоком

мокротных ноябрей и прорвой дней повинных, где

абы как и впопыхах мы отбываем беглый срок,

чтоб лечь прилежно спать и проснуться под утро

мёртвым, дышит в окно непреложное море, где

осыпаются зимние книги и отпадает в пустое

душа – из слякотного нежеланья желаний,

брешущих втройне, постичь, что где-то,

где-то, где-то, где присно,

ныне и всегда.

 

 

 

 

 

НОЧЬ АНТИМУЗЫКИ

 

 

Лужи мочи обоего пола,

бутылки со шприцами за углом,

окна, дрожавшие восемь часов

от электронной афро-долбёжки,

дряхлые лица попусту юных,

орды дебилов, трясущихся хором

по улочкам изгаженным Парижа,

тени отбывших в блаженство поэтов,

томно заткнувших астральные уши,

и перлы голосов на ретро-свалке,

и Бах, и Бог в чернеющих церквях,

и ты по заветам иного, и я

не от века сего.

 

 

 

 

ОБИХОДНОЕ

 

 

Делать из тоски надежду, как

конфетку из дерьма, из отчаяний –

смиренье, из хотения – любовь,

как триумф из отрешенья над

воронками дорог, и лепить себя из

праха меж надгробьями небес,

узнавать себя всё реже в зеркалах

небытия, что следят из подворотен, и

страшиться страха лишь, унимая

птичье сердце в живодёрне бытия,

и, пока нас терпит тело, верить в то,

что надо верить, и молиться ни о чём,

наблюдать, как человеки, столь

довольные собой, из наследственной

конфетки ловко делают дерьмо,

во дворце суровом Питти быть

потресканным портретом, что

рассматривает вас из распахнутого

неба, из чертогов кватроченто

и земли, что дальше слёз.

 

 

 

 

 

ПАМЯТИ ГОТТА

 

 

А он уж там, там, куда ветер

ходит спать, где замечталась

небыль-юность у негасимого

костра, где ждут в обнимку

наши песни у предрассветного

подъезда, не собираясь больше

никуда из музыки нечаянного

века, и голубеют пастушьи глаза

над почерневшей книгой жизни,

где ни дождя, ни снега, ни жары

и где ни ветра, боже мой, в обвале

обнажающего света, где наших

душ обратное кино мелькает на

погашенном экране. А он уж там,

откуда никуда, где никому из-за

неба разлук себя недоставало, и

розов лик богемских херувимов

на шестикрыльях золотых там,

там, куда ветер ходит спать, ну

а тут государственный траур.

 

 

 

 

 

БЕЛОРУССКОЕ ФОТО

 

 

В садах отчалившего лета, куда летит

пыхтящий паровоз над Белой, Волгой, 

надо мной, есть млечный остров белорусский,

где ждут благие голоса, ядро невызревших орехов

над озером в серебряных лесах, усатый дедушка

Ефим с крестьянскими ногтями и в допотопном

пиджачке, мне отрезавший тугую корочку от

розового сала, и бабушка Ульяна, прямая, как

венчальная свеча, с ухватом у печи, откуда

возникали чугунки и печёная бульба, да тётя

Аня с яблочным румянцем и целой кружкой

парного молока на том дозвёздном сеновале,

где спали сладко с кузеном Колей, москвичом

(что повесится после тюрьмы), как ангелы

шальные на задворках напрасного рая, руины

церкви над озёрной сталью и волны добрые

полей под нивою распаханного неба, где я бегу

с июльского холма, расплёскивая душу,

за тем собой, кого ветра курчавые любили, а вы

стоите смирно, на века, Савелий, Саша, Василёк,

две Анны и Матвей, и бабушка Ульяна, и

дедушка Ефим, как на нечаянной иконе 

садов отчалившего лета.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Журнальный мир Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)