Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / НЕИЗРЕЧИМОЕ. Стихи разных лет в новых переводах. Ральф Бур (переводы на английский)

Поэзия

НЕИЗРЕЧИМОЕ. Стихи разных лет в новых переводах. Ральф Бур (переводы на английский)

 

 

Ральф БУР (Сан-Франциско)

Ralph BURR (San Francisco, USA)

Переводы на английский

 

 

 

 

*    *    *

 

 

               ...И рухнет вся моя мансарда

                С её мансардным барахлом.

             К.Д. Померанцев

 

Мою мансарду ранил ураган

конца двадцатого

столетья. Расплылись письма

и слиплись взгляды фотографий

любимых, посторонних и врагов,

великих городов набухли виды

и насмерть захлебнулся телефон

далёкими родными голосами.

И лишь на блоковском челе

шершавом означилось прозрачное

лобзанье тысячелетия иного

от Твоего, о Боже, Рождества.

 

I.2000. Париж

 

 

 

 

*    *    *

 

 

...And my garret comes crashing in

With all its garretish junk.

  K.D. Pomerantsev

 

A hurricane ripped through my garret

at the end of the twentieth

century. Letters ran blurry

and gazes stuck fast together in photos

of loved ones, strangers and enemies,

vistas of great cities swelled up

and the telephone choked to death

with dearest distant voices.

And only Blok’s rough brow revealed

the pure blessing-kiss

of another thousand years

since Your birth, O Lord.

 

Paris, January 2000

 

 

 

 

          


 

 УТРО

 

 

Высоко над остылой землёй,

      в поднебесье, где тоскуют и

помнят о нас наши песни,

     разгорается пламенный день

на границе тех миров, где у птиц

     сокровенные лица.

 

Напророчил сей век и слепил

     из пустого: только нитка

в руке от плаща золотого,

     а от града пиров разлетается

пепел, и врата поснимали

     с заржавленных петель.

 

Но живыми слывём и в конце

     той аллеи, где зерно

на ладони живой каменеет,

     где тоскуют и помнят о нас

наши песни – высоко над

     постылой землёй, в поднебесье.

 

13.XI.2000. Богемия

 


 

MORNING

 

 

High above this frozen earth,

in the heavens where our songs

remember us and weep,

the fiery day bursts forth

on the border of those worlds where birds

keep their hidden faces.

 

This age has prophesied and dazzled

in vain: only a thread

remains of the mantle of gold,

while the city of feasts scatters

in ashes, and its gates are torn

from their rusted hinges.

 

But it's said we're alive even at the end

of that garden path where seed

turns to stone in living palm,

where our songs remember us

and weep – high above

this hateful earth, in the heavens.

 

Bohemia, 13 November 2000 

 

 

 


 

*    *    *

 

 

Неужели когда-то певцы

пели, неужели зимою была

зима, звёзды падали, листья

шумели и по ветру неслись долго-

жданные письма через мудрые

горы и слепые озёра, и мы знали,

что будем живы, как и были,

сейчас и всегда?

 

Неужели всё звалось и пахло

иначе, хлеб хрустел и смеялась

вода, неужели мы век торопили,

веря, что с нами сейчас и всегда

все, кто ушёл за свинцовые веки,

неужели когда-то так громко

молчала, глядя в души,

Его тишина?

 

2011

 

 

 


*    *    * 

 

Can it be that singers once

sang, that winter was

winter and stars used to fall, that leaves

rustled and long-awaited letters

were carried on the wind across wise

mountains and blind lakes, and we knew

we would live as we had always lived,

now and forever?

 

Can it be that everything had a different name and

smell, that bread crunched and water

laughed, that we rushed our life believing

that all those departed behind leaden eyelids

were with us now and forever,

can it be that the silence of His stillness,

peering into our soul, was once

so loud?

 

2011 

 

 


 

ДВЕРИ

 

 

Святые двери одиночеств, за ними

тёмные огни и поезда,

на которые мы опоздали в отыгранной

судьбе, за ними небо,

небо одиночное, но там никто уже не

встанет меж ним

и рухнувшим тобой в пустыне

поздних ран и робких

откровений.

 

Слепые дали одиночеств, за ними

сон платановых аллей

и реки, вспять стремимые, за ними

ранние ветра в кристальной раме

межнебесий, где тает

вереница первоптиц, где мы

всегда совсем одни

и никогда не

одиноки.

 

Святые двери одиночеств,

без стука и ключа, с великим трепетом

мы их приоткрываем, мы их

не закрываем

никогда.

 

2012

 

 


DOORS

 

 

Holy doors of solitude, beyond them

dark lights, and trains

we’ve missed through fate

regained, beyond them sky,

solitary sky, but no one left

to stand between it

and you who’ve fallen in a wasteland

of belated wounds and timid

revelations.

 

Blind expanses of solitude, beyond them

dreams of plane-treed avenues,

and backward-rushing rivers, beyond them

early winds in the crystalline frame

of heaven, where ranks

of primeval birds waste away, where we

are always utterly alone

and never

lonely.

 

Holy doors of solitude,

without knock or key, with great trepidation,

we open them just a crack,

and never close them

again.

 

2012

         
 

 

Я ХОТЕЛ БЫ

 

 

Я хотел бы быть тем, кого нет. Мёртвый

ветер гуляет по миру. Так хотел бы

не знать, что не вижу, и не видеть, что

так и не знал, и зайти за высокий экран

в чёрно-белом кино одиночеств, где опять

прошлогодний аншлаг, и розовым шампанским

скоротать антракт необратимой «Травиаты»,

этой осени рыжие сны, этих дней

небывалые были.

Горит последнее окно за тем

обветренным углом, за веткой той,

непоправимой. Театр времени на улице

судьбы, где голуби клюют вчерашнюю

блевотину у входа. Я хотел бы быть тем,

кого нет, кто не явится и не отбудет, и не

видеть уже, и не знать, всё, что знать не

хотел и провидел, как все те, кого

носит по миру мёртвый ветер

пустых перемен.

Горит последнее окно, и небеса

непоправимы. Под утро снова снится

брат, под вечер – нет ни досад, ни боли

бережной, ни ветреной тревоги. Я хотел

бы уже не хотеть и не знать всё, что так и

не видел. А долы те, преголубые, пускай

лоснятся для других, и ласточки ныряют

за окном в подводном мире яви, и счастье

улыбается с подушки и думает

о ком-то о другом.

 

2012

 

 

I WOULD LIKE

 

 

I would like to be someone who is no more. A lifeless

wind wandering the world. I’d so like

not to know what I don't see, and not see

what I've never known, and slip behind the tall screen

of a black-and-white cinema of solitude, still

playing last year's bill, and while away with pink champagne

the intermission of an inevitable Traviata,

the rust-tinged dreams of autumn, the unreal reality

of these days.

The light of a lone window burns round a

windswept corner, across a tree-branch

immutable. Theatre of time on the street

of fate, pigeons pecking at yesterday's

filth by the door. I would like to be someone

who is no more, who neither shows up nor leaves, and

no longer see, or know, all the things I never

wanted to know and foresaw, like all those

carried through the world by the lifeless wind

of empty change.

The light of a lone window burns, and the heavens

are immutable. In the morning, another dream

of my brother; in the evening, no disappointment,

no solicitous pain, no hollow dread. I would like

to no longer want or know all the things I've

never seen. Let the deep-blue valleys

glimmer for others instead, and swallows dive

outside the window in an underwater world of reality, and

happiness smile at me from its pillow in dreams

of somebody else.

 

2012

 

          

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Журнальный мир Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)