Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ПРОХЛАДНЫЙ ВЕРТОГРАД

Поэзия

ПРОХЛАДНЫЙ ВЕРТОГРАД

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ФЕВРАЛЬСКОЕ ПОСВЯЩЕНИЕ

 

                                   Сергею Краснову

 

Жизнь – это только в рани стогласной,

когда всё бессмертно и все навсегда,

потом только кажимость, только терпенье,

чтобы помедлить и чтоб дотянуть – до чего,

и козе понятно, но коза тут совсем ни при чём.

Вот уже ни души ни в желанной дали и ни

рядом, сердце бьётся о рёбра вприпрыжку и,

наверное, всё-таки зря. Перед носом в бассейне

упрямо маячит серая пятка смертоносной карги.

Мы дотянем до сорванной ручки, мы ворвёмся

в чужие снега, обломив непослушные крылья,

надрываясь в пустых небесах. В этой школе

мы все недоучки. Ты, я знаю, меня вспоминаешь

там, где не было в жизни меня. Растёт трава,

спадают лица над свитком попранных времён,

давно смеются надо всем, о чём мы плакали

так сладко, и в этом мире совершенном мы

совершенно ни к чему. Это голая правда,

мой брат сердобольный, аж

до первого ветра весны. 

 

 

 

ИЗМАЙЛОВО

 

 

Там московский колючий снежок

парит в гостиничном окне

зашкаливших высот, там тени кроткие

всех тех, кто тронул веки

вскользь своим нагим крылом, там я,

который здесь, за рамой

полых снов, поверивших в себя, там ты,

который я и в кронах

юности пернатой, и в прорве поздних дней.

Мы были в будущем, давно,

в краю родных богов. Звенит такая немота

в заплаканных словах,

такая просинь бьёт в глаза, что аж темно,

темно за бережной порошей

зряшных дней, в окне гостиничном

над стёртою Москвой. 

 

 

 

 

 

НА ВЫСТАВКЕ МАГРИТА

 

 

Под утро курица снесла

яйцо себе на завтрак,

и выплеснулось розовое море за

недописанную раму,

где некто курит в трубке раздумчиво

свой нос и лицезреет ключ разгадки

сквозь скважину вселенского замка,

который не достать из-за – ни

хоботом ума, ни удочкой желанья,

ни верою в пустые небеса.

 

Сын человеческий с зелёным

яблоком лица, его проедет

паровоз, плывущий из камина

за облака невидящего взгляда,

где пялит мёртвая луна

свой бывший глаз на африканистый

Париж в немых химерах бытия,

где мы, на руинах обратных миров,

внимаем варианту грусти

восьмого антидекабря. 

 

 

 

 

 

ОДНАЖДЫ

 

 

Однажды мы проснёмся в мире,

где рядом никого из тех, кем мы

клялись и жили, и где нас нет давно

в помине такими, как когда-то нас

любили в том небе, что мы населяли

задолго до себя, проснёмся в голом

сне о нас в смертельных сказках яви,

где, радуясь предвешним пустякам,

вплывая в хоровод развоплощений,

сужающейся щели мы пьём

обратные лучи.

 

 

 

 

 

НА МОСТУ

 

 

На мосту за Нотр-Дам, что на остров святого Людовика,

передо мной по-крабьи ковыляла квадратная старуха,

обмотанная с головой бесцветными платками, бормоча

себе что-то под нос, и почему-то, хоть ни души кругом,

я не сразу решил, как её обогнуть: она выходила за раму.

«Passe ou trépasse», – она сквозь сны пробормотала, не

оборачиваясь, будто про себя. «Проходи или сдохни».

Я выбрал первое, но не смог оглянуться, предчувствуя

неладное во взгляде. Она неслышно наплывала сзади

сквозь толпы тонкие теней и сирые ветра, по набережной

времени покатой. Всё та же пара прошлых лебедей

на полой Сене дрейфовала в подводных облаках, всё

тот же я выгуливал себя под голыми ветвями, всё

дальше от себя обратными шагами удаляясь.  

 

 

 

 

 

*    *    *

 

Вот и всё, обрываются сроки

над пасьянсом краплёных тузов,

вот и всё, занимаются зори

на развилке сплетённых дорог.

Ты тихонечко метишь отвагу

нисхожденьем в постылый овраг.

Вот и всё, ты уже не заметишь,

что захлопнулась дверь без ключа

в этот недостучавшийся ветер,

обнимавший за гриву зверей.

Раздирают фантомные боли

несорвавшихся в бреющий лёт.

Успокойся, возьми себя в ноги

беспричинных прогулок вовне.

Тает раненый голос снежинок

под пролётом обратных мостов,

отъезжают, дрожа, те трамваи

по маршрутам на каверзный ноль.

Вот и всё, ты уже не заедешь

и не выкроешь небо собой. 

 

 

 

 

 

ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ ГЛАГОЛА

 

                                    29 января Пушкин умирает.

                                                         Из учебника

 

 

Никто не умер в свой тёмный срок, но помаленьку умирает,

и всё, что совершилось, по Промыслу и неисповедимо,

в глобализуемом шаблоне приобрело (приобретает) свой

радужно несовершенный вид. А прошедшее времечко, оно

гибельно для мульти-культи и отключённо-подключённых

с цветными проводками в голове.

О да, в начале б ы л о Слово, оно б ы л о у Бога, оно б ы л о

Бог и творило во славе миры. Но у вас оно только «бывает»

и давно ничего не творит. Кто дал команду, кто запретил?

Тот, кто даёт и запрещает нам наше прошлое, как память,

и наше время, как нас самих.

Прошедшее давно прошедшее, оно отнюдь не совершенно,

но оттого, что совершилось, приобретает свой благородно

совершенный вид, и оно никогда, как любовь, не спряжётся

ни с беспамятным, ни с безродным.

Эпоха вырождения, ты поглощаешь всё зловонным зевом,

сквернишь и подменяешь, но пока не растают ледники

наших судеб, как подранка немого, прижимаем к сердцам

мы глагола прошедшее время.

 

 

 

 

 

 

                    ПРОХЛАДНЫЙ ВЕРТОГРАД

 

 

За нами веют крылья света из незакатной

стороны, взлетают радужно мосты над краем

вогнутого моря, и кто-то в ноль часов и ноль

минут тридцать второго декабря, закрыв

неспавшие глаза, срывается за нас с покатых

крыш в любимых и небывших городах,

выносит невесомая рука из рыхлых рвов,

кишащих гадами познанья, над обрывами

раненых снов расстилается бережный

плат, и мы вкушаем яблоки соблазна, хлеб

покаяния отзывчиво жуём, и в злую ночь

безлунного томленья слова сливаются,

как ртуть, на берегу с ручными облаками,

где мы всегда совсем одни и никогда не

одиноки, где ждёт прохладный вертоград

и на плече ютится голубок

ветров зелёных.

 

 

 

 

 

 

К ФОТОГРАФИИ ОТЦА

 

Они разглядывают нас из младости своей

с любовью, но без вычурной надежды,

они не закрывают глаз, опалённых

студёным стожаром всезнанья, и видят

нас, не видя, конечно же, насквозь –

сквозь всё, чего как будто не бывало.

Они рассматривают нас сквозь нас без

цели и обмана, и мы не опускаем глаз,

их нежно отводя туда, где всё кончается

сначала, пока не начинается с конца.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)