Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / НА ПУШКИНСКУЮ ТЕМУ

Поэзия

НА ПУШКИНСКУЮ ТЕМУ

 

 

 

 

 

НА ПУШКИНСКУЮ ТЕМУ:

Н.И.КРИВЦОВУ 

 

 

Лети во мрачный Альбион,

мой вольтерьянец одноногий,

люби недевственного брата

разочарованной душой.

Они ушли, тех дружб высоких

благочестивые века:

в архивах шалости младой

не сыщешь смуглого ты брата,

страдальца чувственной любви.

Что ж? Остылой жизни чашу

тянет медленно другой.

 

На свете слишком густо тьмы,

она за шиворот струится,

и крышка гроба твоего

прислонена к худому тыну.

На ней «не верую!» и «не боюсь!»

на пропылённой в прах латыни.

Но, помня прежних дней ветра,

останься век, каков ты ныне,

чтоб утратить юность нашу

вместе с жизнью дорогой...

Мой  вольтерьянец одноногий,

лети во мрачный Альбион!

 

 

 

                     

                                 2006 

 

 

 

 

 

 *    *    * 

 

 

На драгоценном, утлом островке

неверной жизни –

среди разительно возможных

невозможностей,

среди возможностей, желанных

иногда, – забельских

далей – домирных – лиственные

пропасти разглядывали

нехотя, подолгу приблудшего

меня. Уфа – обрыв

глухой и злополучный, откуда

в рваный мир

сорвался всуе я, захлопнув веки

страстно и блаженно,

как вспуганные ангелы, у края

прозревшие заведомую

тьму и шелест тощих крыл, и гадов

тёплых шевеленье

на поднебесном, утлом островке

порожней жизни –

среди желанностей, возможно,

невозможных и

невозможностей, желанных,

как всегда. 

 

 

 

                                 2005. Уфа

                                

 

.

 

 

 НА ЦЫПОЧКАХ 

 

 

На цыпочках проходит мимо

жизнь, и в зимних утрах

заваривая чёрный чай, почти

не вспоминаю проигранные

прорве годы, предутренние

вечера, дрожащий, как ресницы,

синий голос и то, всё то, чему

причастны лишь ты да я, –

вечерних шелковистых птиц

в необозримом взоре,

где плоское обратное кино

аллей, ласкаемых стеклянными

ветрами в тех зеркалах,

замедленных и пьяных,

и на ладони – мутные осколки

целующих в висок финальных

слов великого немого. 

Неловким скальпелем чужбин

нас расчленили по живому,

и каменели окна-розы, как

те, с оказией, стихи,

и жизнь, как тать, как смерть,

на цыпочках, не видя нас,

прокралась рядом, мимо, 

чтоб в зимних и незрячих

утрах, заваривая чёрный чай

насущный – по-твоему, как

прежде, учуял я, что вновь

на вздрогнувшие плечи

ложится имя влажное

твоё – неслышным

новогодним

снегом.

 

 

 

                           2005. Богемия 

 

          

 

 

 ИНДИЙСКИЙ СОН 

 

 

Сплю, и рядом, подложив детскую ладонь

под щёку, маленькая заспанная жизнь из

незабудок и ландышей ситцевых наблюдает,

как пралюди, что юные лани с чёрными

звёздами глаз, растворяются в млечном Ганге,

 

сплю, и утро тычет в ставни оловянным

серым пальцем здешней осени, скорёженной,

как святые за толстыми стёклами мощи,

в пропылённый одетые бархат с мишурой,

с золотою на бежевом черепе маской,

 

сплю во влажном миндальном жаре, душу

наливающем до края, и божественно смуглые

боги смотрят, не мигая, на меня, голого

в купели снов бессонных, недорастворёнными

очами – прямо, пряно, мимо и нирванно;

 

сплю, как тот бурундучок, лапки вытянув

вдоль ветки, пять полосок по спине, и по

золоту лазурному прошуршавших покрывал

в ночь бредут зелёные слоны, не сминая

влажных лепестков олеандров и бугенвиллий, –

 

в розовый полуденный Джайпур, в синюю

густую индопамять, где сквозной Дворец

Ветров наблюдает землян с бабуинами, как

в развесистой неге баньян, вплетаясь насмерть

в небеса бледными воздушными корнями.

 

 

 

                                            2005. Дели  

 

 

 

 

  

 КАК ТЕ 

 

 

 

Как те старинные фарфоровые дети обречённо

кораблики пускают в фонтане Люксембургского

полуденного сада, я отпускал слова нагие

по всем ветрам, приладив паруса бумажных

радуг, я рассылал кругом проигранный роман –

за осенью дышать, ломиться в лес умолкших

душ, желтеть, на пыльной полке чутко спать,

и ни одна бесплотная иль тёплая рука его досель

мне не вернула, и ни одна с собой рассеянно не

унесла в сады живых теней и мёртвых упований. 

 

 

 

                                                2003. Париж

 

 

 

 

 

 

 

 КРАЙ 

 

 

 

Встречать весну у края рыхлого, где канул

Богу зримый близоруко богемский городок,

где чёрных садиков сквозные острова и тверди

опрокинутый потир из млечного слоистого

нефрита. Не ждать,

 

но знать, что, вырвав из грошового монисто,

цыганочка щербатую луну без гвоздика повесит

над баркой медною времён, которой правит зло 

и статуарно в застылых хлябях кожаный

Харон. Неметь,

 

неметь, над озером, над редким перелеском

прореяв недвижимо и сразу видя из замшевых

стволов, как ты вдали паришь, седую душу

детски распластав у вечности на стынущих

ладонях. Не возжелать,

 

не возжалеть, но слыть проклятием пустых

благословений. Икать, икать торжественно, 

серея на вшивенькой циновке иль на атласных

хладных простынях, чтоб в миг внемирный

у края молча

 

вымолвить:

Mehr licht...* 

 

 

                                                       2006. Богемия 

 

 ______________________________________

*Больше света... (нем.) (Последние слова Гёте.)

 

 

 

 

 

           

 ОНО ПРОПИСАНО 

 

 

Как загнанная память о прошлом

отпылившем «я», оно прописано

теперь в живом беспамятном Париже,

глядит в мансардное окно на окна

колкие их голых одиночеств втроём,

вдвоём, с собой по одному, включает

синий газ шипучий и ест улиток,

рататуй и затхлый камамбер,

и воет в предвечерний час в тени

морщинистых небес на бутафорскую

луну с растресканной жемчужной

скорлупой соборных фресок, потом

не верит дымным зеркалам, обратными

незрячими глазами сверяя Павловска

ухоженные тропы и шале, где пьют

вселенское густое молоко за здравие

и упокой, потом ложится снова, как

в капкан, в железные леса бессонниц

и более не ждёт предавшего меня

в объятия растительных обоев

и носа за порог отнюдь не кажет,

нахохлившись совой в изношенном

внежанровом халате, и почты

никакой, как в срок иной, не ждёт

ни от кого, о одиночество моё

родное: оно, как оперные мшистые

руины в груди надорванной рапсода,

как кладбище игрушечных слонов

в отколотых руках воспитанных

детей, – оно прописано теперь навек

в живом беспамятном Париже. 

 

 

                                 2005. Париж

 

 

 

 УЖИН 

 

 

Так мы сидели над зелёным

муаром чёрного канала, так,

не мигая, целовали морщинистые

ласты раскачанных над пропастью

палаццо невидящим смолистым

взглядом и гласно присягали про

себя теням теней и пряной хляби

на пороге – Лариса, Лёша, Саша

и Андрей.

 

Так мы радели, ели антипасту,

похлёбывая антикьянти, и с нами

наша маленькая жизнь, не жмурясь

на мраморное солнце, следила 

за рогатыми гробами гондол

с мохнатыми кистями и пополудни

отбывала на бездыханном вапоретто

с кипарисного острова мёртвых 

на острова снующих в зеркалах,

пускающих цветные пузыри

и кружева стеклянные плетущих

по некому безвестному,

как реквием, заказу.

 

И пахли водоросли вечным, как

вечно, как всегда. Так мы сидели,

не мигая, забыв земные имена,

вгрызаясь в антирыбу, в антимясо

лазурными астральными зубами,

безгласно плача по-венециански.  

Так мы сидим, напрасные

навеки, – Лариса, Саша, Лёша

и Андрей.

 

 

 

                      Венеция, 30.IV.2006

 

 

 

 

 

 

 

 ЗИМНЕЕ 

 

 

И помолившись утренним богам,

я отворяю зимнее окно над

миром молчаливым, над дымом

недвижимым рыжих крыш и

ожерелием следов по раненому

снегу, и, отпуская рваный пар,

впускаю, как титан в мифическую

грудь, зажмурившись от лунных

солнц, и раннее слоящееся небо,

и ломкий остов лип, и лупоглазые

дома, тех гор гряду сквозную и тех

букашек, мальчика и пса, чёрным

по белому медленно метящих

нечто собою, ставящих птичек

за Брейгелем Старшим в плотных

пустотах январского утра и на

растресканных, на лаковых

полотнах немого бытия,

что утром праздным 

я внимательно

люблю. 

 

 

 

                                 2006. Богемия

 

 

 

 

 

 

 

          В ПАРКЕ ДЕТСТВА

 

 

В парке детства моего

что-то жрёт, жуёт и гадит,

что-то курит, что-то пьёт,

заполняя до обмызганных

краёв чашу треснувшего мира.

Детский поезд трёхвагонный

прохромал, гудя, в кусты,

никому давно не слышный и не

важный, с никому не нужным

кругом обречённости своей

«Пионер Башкортостана» –

мимо рынков, мимо кладбищ,

многолюдием набрякших.

Это тут, в кривой аллейке,

с гедеэровским воланом

в бадминтон играли с Инной.

Или с Надей. Иногда. Это здесь

трофейная изнанка дотлевает

в перламутре прошлой лужи:

будет всё, что было завтра,

было то, что сбудется вчера.

Небо низкое так близко. Вот

и свет угасших окон тени

мёртвые соседей кукловодит

по карнизу, где шатается Пушок.

В сопричастном предстоянье

не качнут седые космы тополя,

карауля, затевая злые радости

прощаний. Это маленькая мама

на ночь форточку захлопнет

в ту прародину утробную, где

        чернеют задутые свечи, где

срываются стаями в просинь, где

исчерпана эра стихов. 

 

 

 

                               2004. Уфа

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)