Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ЧЕРНОМОРСКАЯ ПРИТЧА

Поэзия

ЧЕРНОМОРСКАЯ ПРИТЧА

 

 

ГРУЗИНСКОЕ

 

 

Там, где маки Ахалкалаки, где

бекасы Палеостоми и злое счастье

яви в кувшине саперави, бегут,

как на работу, бездомные собаки,

и, как в жизни позапрошлой, вслед

моргает телёнок рыжий

иконным оком

Пиросмани,

и кажется, доехали до полной

остановки, до тополя дорожного и

воробьёнка пегого на предпоследней

ветке, где так легко оплакать

и так легко восславить эти маки

Ахалкалаки и на кресте

озёрном трёх бекасов

Палеостоми.

 

 

 

ПРЕДАПРЕЛЬСКАЯ ПЕСЕНКА

 

 

Кончается, кончается, когда-

нибудь кончается и лепет за

околицей, и речка над мостом,

и мы сидим-качаемся,

качаемся, качаемся вместе

с небом, что зря намечтали

и что пялится

млечно на нас.

Случается, случается, вся

эта жизнь случается, положим,

неслучайная, да мы тут ни

при чём. Кино давно докручено,

слова переиначены, и нет уж

баритона, что пел

«Проходит всё».

И на заборе дачном мы клеим

объявление по-эсперантски

или на хинди: мол, душу

отдаём просто даром,

в хорошие руки.

Роман захлопнут старенький,

недожитый, раскрашенный, а

хочется ещё. Кончается, 

сбывается, тропинка запинается,

и только в детстве

верится, что это

не про то.

 

 

 

 

 

*   *   *

 

И смотрят, как распятые,

Но всё одно живые,

Мои семидесятые

На ваши нулевые.

           Равиль Бухараев

          

 

А в эпоху вырожденья очень много

колбасы и совсем не слышно неба,

люди с порожними лицами подключены

к проводкам; забивая глаза и уши,

они не слушают, не видят и не

затыкаются по дороге в магазины

и на пути из оных, не расстаются,

не ждут, не страдают и растворяются

в плоских подменах, в платных обманах,

и подключаются к новым приборам

всей головою и сердцем квадратным,

употребляя себя, как продукты.

А в эпоху вырожденья просто

не может родиться Высоцкий, и

Окуджава, с дворами Арбата, глядя

в окно, от неё

умирает.

 

 

 

ЧЕРНОМОРСКАЯ ПРИТЧА

 

 

Лицом к взволнованному морю, в курортном сплине,

я медленно сгорал на предотъездном солнце,  когда

он заглянул в мои глаза, тот пляжный пятилетний

мальчик, когда такой же глянул из меня, и начали

они нешуточно играть в игру заглавной жизни,

в которой я был Лис, но только без куста. Сначала

он мягко шлёпнул по моей руке ладошкой, как бы

случайно мимо проходя, потом ещё. Родители не

уставали извиняться: «Вы знаете, обычно

он ни с кем…» «Вы знаете,

я тоже».

Вот он подносит круглый камень, потом другой,

попроще, а вот – яйцо зелёной вылизанной гальки.

«Тимур его зовут». Я начал понимать. Мы воздвигали

галечный курган, уже не глядя на других, и он ни разу

зря не улыбнулся, роняя взгляд оливковый в меня

и важно поднося вершинный камень. Ни слова он

не вымолвил, и было всё смертельно ясно лицом

к непререкаемому морю, всё просто и легко, и он,

не обернувшись, смотрел мне вслед, когда я

удалялся по чьим-то

осыпавшимся

следам.

 

 

 

 

НАД СЕНОЙ

 

 

Не влюбляй меня в себя, из скорее

карих глаз не впадай ты в Сену

Волгой, пасторальными устами

не целуй дымок столетий над

горбатой мостовой,

удлинённейшим

бедром из челлиниевых линий не

качай за небом барку леденеющей

судьбы и ещё раз

обернись на перроне

многооком, и приснись мне, и

не спи у обрыва обретений

и над чётками

потерь, в мире бледном, обомлевшем

наугад сорвись в провал этой

просини пернатой, в первый раз, но в рас-

последний улыбнись мне так

смертельно и впадай

в седую Сену мимо сорванных

мостов, и пиши опять о муке

этих бархатных разлук, из садов святого

лета пух и прах роняй в полёты и

влюбляй меня в себя.

 

 

 

 

ФОНАРИКИ

 

 

Отлетают фонарики дней

в чёрном небе почившего

лета, и сердце обрывается

куда-то не туда. Эх, ликовать

ли, каяться? Кораблики,

кораблики, зазвёздная гряда.

И кто отмерил-вычислил,

вымарывал, подчёркивал,

дразнил и перехваливал и

ошибался кто? Кораблики-

огарочки, надкрайние края,

и это небо голое, витое,

безглагольное, где берега

раскрошены у кромки бытия.

 

Давай считать и праздновать,

играть с собой вничью,

по полочкам умащивать,

разглаживать панбархатный

наряд небытия. Пора. Слова

сливаются, но чтоб куплетик

кончился – да как же и за что?

В белом небе почившего

лета кораблики-фонарики,

нависшая волна, где память

обрывается, как строчка от

отчаянья, как улочка без

имени, где окна те нечаянно 

сорвались в тишину.

 

 

 

В УФЕ

 

 

И в заоконном шорохе машин

я снова сетую о том,

пока отходит ночь в седое утро

первых сентябрей,

о тех, кого не тронет пена дней,

и ангелы бессонные

со мной, прозрачно помавая

рукавами, под ярое

шипение машин безмолвствуют

о ком-то о другом.

 

Школа смерти за школой жизни,

полый ранец за спиной,

и за партой последний читатель,

не жалея, не зовя, не

плача, как тот рязанский Лель

жемчужногубый,

проливший млечные слова,

он вздыхает о тех, он

горюет о том и тоскует со мной

обо мне.

 

 

«Зарубежные записки», № 24, 2014

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)