Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / В СКОРОМ ПОЕЗДЕ БЫЛИ

Поэзия

В СКОРОМ ПОЕЗДЕ БЫЛИ

 



НАША ЛЮБОВЬ


Она дрожит на тех вокзалах,
где откатили поезда
за сеть обратных поворотов,
она встречает самолёты
в небесных аэропортах из
городов, прилежно стёртых
на картах позапрошлых стран,
в её глазах струятся годы
за веком, канувшим в века.
Мы различаем в раме окон
её прощальное лицо, в дыму
обугленных бессонниц, 
во мгле оледенелых снов,
с той отгоревшей сигаретой
над отыгравшимся вином.
Недораспахнутое небо, недо-
гадавшаяся память, недо-
любившая любовь, в потёртом
прошленьком пальто, со взглядом
дальним и незрячим, она
дрожит на тех вокзалах, на той 
заснеженной скамье, в той 
неразгаданной аллее, куда 
её мы заводили и где 
мы предали её.


 


В ИЕРУСАЛИМЕ


Как полый ствол седых олив,
пульсирует секундная, минутная 
и часовая растерянно висят, с утра
предвечный батюшковский час
и длань в расплавленной стене
на людной Виа Долороза, где жизни-
смерти слаженный базар. Вороны 
в финиковых пальмах, авраамических 
религий непримиримые жрецы,
и зацелованные камни подогнаны 
под мир, как Пифагора додекаэдры 
в текучем тлении свечей. А небо 
белое в глазницах, а алое в груди, и
отрясанье риз земных, как времени
свинца. Пульсирует секундная,
минутная и часовая вневременно
висят, а рядовые ангелы, сбиваясь
в стаи шелестящие, сливаются
с руинами теней и за спинами 
громко молчат, сверяя с нами
вечный час и не жмурясь 
на свет проливной.





ИЗ НИКОГДА


А те, с кем нам разлуку Бог послал, 
Прекрасно обошлись без нас – и даже
Всё к лучшему…
                             Ахматова


Из никогда или когда-то вдруг объявился
не друг, не брат, забвенный знак от юности
патлатой, его картины и стихи, и та же быль 
вокзальная судьбы, любви рассветные мазки 
и колкий воздух поздних одиночеств. И дочь,  
и сыновья, а в сердце стёртом – н и ч е г о,
ни отзвука, ни музыки, ни стука. Она тупа,
немая боль. Он пишет «вы», хоть были мы 
на «ты» в проигранном когда-то, когда
пернатые надежды учили реять-обмирать
от взгляда, ветра, от волны, что тает на
глазах бессмертно и напрасно. Не друг, не 
брат, чужой и одинокий, в шершавых стенах 
несвершений, на гребне убывающей судьбы
меня окликнул ты из юности патлатой, 
из никогда или когда-то, где всё лишь раз
и навсегда, где так темна и непреложна 
обратная наука расставаний.






ЧАС ПРИЗНАНИЙ

                                        Д. Г. 


Из вихрастого мира, где за воротом
шея работы Кановы и из звёзд, не мигая,
заплывают в нагие глаза, тобою послано
ночное посвященье в мои оснеженные
рощи, в мои безгласные равнины, в моё
незрячее окно. 
Вслед отжившим поэтам,
чьи лазурные тоги устилают небесный
склон, мне бы должно ответить, взор
потупивши долу, элегическим вздохом,
что длиною в полжизни, или сказкою
разминовений, что, конечно, уже
не про нас, 
но если это час признаний, что оплавился  
в нежную просинь, то я младше тебя 
на века, и обо всём, что не назвали мы
именем земным и безучастным, ангел 
вечерний и непоправимый, давай 
безумолчно 
молчать.


 
 

ПОРА


Пора повыбросить пластинки и музыку 
былого, долетавшую до куполов упованья 
в опечатанных храмах надежд, как отпевшие те
голоса, бередившие пыльные души, пора, мой
друг, пора без вздоха позабыть на голом алтаре 
поминовений частичку
бытия.
Пора порвать немые фотографии, их взоры 
строгие и вещие улыбки, сводящие с ума,
и книги рыхлые, в закладках лета, пора снести 
на ближнюю помойку, с открытками, где города 
и море прошлого, где пряничные замки 
и стёртые сады, где мы с тобой
вдвоём.
Не говоря о жёлтых письмах, веющих лиственным 
тленьем чьей-то аллеи над обрывом юнеющих 
далей – пора, давно пора на свалку, где не 
читают, не видят, не слышат, где пробавляются 
прошлые души бедною снедью сношенной 
жизни. Пора: замыслил я
побег.


______________________________________
Курсивом – из Пушкина.





ДОМА



Как у Христа за пазухой, у мамы 
я буду спать под ватным одеялом 
остатние века. 
«Было лихо, и сейчас не тихо»,  –
в старинном вздохе ты повторишь.
В последний вечер 
мы обнимемся, заплачем на грани 
убывающих миров, под небом, 
рухнувшим на плечи, 
и закачаемся на самом, на краю, 
бросая тень беззвучного упрёка за
них, за вас и за себя, 
за всех, кого здесь обманули, как ту
собаку за окном, в снегах дорожных,
что подозвали и пнули 
в нос. «Спокойной ночи, мой дружок», –  
ты скажешь и по-новому вздохнёшь, 
и скрипнет дверь 
в бессильные миры, где мы сильнее 
ночи и себя, пока, как столп, качаемся,
обнявшись, на самом, 
на краю.





*   *   *


В скором поезде были, обгоняя 
ветра, мы с тобой докатили до,
где нету в помине и не будет 
тебя. Я застыл на перроне, как
в янтарной смоле, не внимая 
разладу заскуливших гудков, и 
почти не мигает там, за речкой 
гравюрной, неземной огонёк.
Жизнь обнимет за плечи и 
заглянет в глаза: «подожди 
немного, отдохнёшь и ты». 
Лермонтов, из Гёте, с хором 
ангелов неосторожных 
исполняет народный артист.
В скором поезде были, обгоняя 
ветра, мы с тобой докатили до, 
где нету тебя, где безгрешная
Лета в ледяных берегах и 
безветрия млечность гасит те 
огоньки, «не пылит дорога, не
дрожат листы», и замкнулась 
за нами эта «свежая мгла» там, 
где музыка преданных вёсен 
поплыла над последней землёй.
 
 
 

 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)