Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ОСЕННЕЕ

Поэзия

ОСЕННЕЕ

 

 

МОРОЖЕНОЕ НА МОНМАРТРЕ

 

 

            Они жили долго и умерли в один день.

                                               Грин

 

 

С мороженым, с фисташковым,

они по миру шли, цвела весна

январская, как капелька зелёная

на драповом пальто, и ангелы-

хранители поддакивали всласть.

Война давно отквакала, Беко

гремел в «Олимпии», а Каллас

славословила луну в Гранд-опера,

де Голль бурчал и старился,

а Фернандель всё скалился, 

и мило косолапил

в ночном кино

Бурвиль.

 

С мороженым, с малиновым,

они над миром шли, обнявшись,

словно англелы на фресках, стёртых

впрах, в глазах ромашки плакали

от бережной любви. Анник и

Пьер, улыбчиво они сошли, 

истаяли, ковры асфальта скатаны,

и смыты земляничные, беспечные

следы, и этот мрамор серенький

на кладбище Монмартра и фото

чёрно-белое, с мороженым,

с нетающим, конечно,

не про них.

 

 

 

 

ЖИТЕЙСКОЕ МОРЕ

 

            Галине Погожевой

 

 

 

Немного юности и –

жизнь. И это всё.

Какие счёты между

нами? Она не стоила

того, что нам о ней

всегда твердили, ни

тех полуночных

тревог, ни всех

полуденных усилий.

«Но я предупреждаю

вас, что я живу

в последний раз», –

твоя Ахматова

роняла.

 

Стоит осенняя весна,

мы остаёмся, уезжая.

Жизнь – это сразу и

сейчас, пока не

выпила пустыня.

Немного юности и –

то, что нехотя нас

за нос и водило по

ветрено очерченному

морю, из ниоткуда –

мимо – в никуда,

где мы живём

в который раз и

в раз который

умираем.

 

 

 

 

 

 

 

ПОЛДЕНЬ

 

 

 

Со мной случилась пустота, со мной

случилась просинь, и вислый занавес

дождей скрывает сцены осени глубокой,

где мчится поезд красно-голубой сквозь

сонные воскресные предместья и ловит

в полдень смерч развоплощений, где в серой

клетчатой рубахе, бренча забывчиво на

сморщенной гитаре, уже почти никто

кому-то никому неслышно напевает

в летящем в пустоту, залапанном вагоне

чужую песню нежности и скуки: «Жё

тэм а ля фоли, жё тэм а ля фоли…»* Даю

зажатую монету. Он вежлив и учтив, как

книжная судьба прочитанного в юности

романа. Я выхожу на пепельный перрон и

умываюсь зажурчавшим светом. Со мной

случилась пустота, со мной случилась осень.

 

 

___________________________________

*Я люблю тебя до безумия… (фр.).

 

 

 

 

 

 

PASSAGE COURTOIS

 

 

 

В Куртуазном узком переулке немо

плещутся года, в вальсе снег слепой,

по-бутафорски, Ленский, речка,

прорисованные ветви и дымящий

пистолет, юрко ласточки дырявят

судьбоносный небосвод и нисходят

атлантиды в сон, на суженое дно,

здесь в удушия Вивальди, не стуча,

впадает Бах, тени, вспуганные тени

млечным током безночий невских,

и глоток неосторожный

позапрошлого вина.

После жизни, которой не было,

мы ещё успеваем придумать, ту,

которой уже не будет, чтоб в адажио

ламентозо чьи-то скрипки разливные

робко принялись рыдать. Так давно

уже не греет голубое солнце снов, и

развязаны узлы, и замётаны дорожки,

но кружат финальные снега и шатает

от жажды верблюдов, отходящих

в миражи в Куртуазном узком

переулке, где ютятся облачные

души и глазами брошенной собаки

до утра в окно глядят.

 

 

 

 

 

 

 

*   *   *

 

 

 

Умер мой котик богемский, с лапкою

под головой. Господи

света и сил, сколько на свете прохожих,

сколько снующих машин.

Надо спешить, одеваться, надо чего-то

жевать, и ни одна собака

нам не ответит, зачем. Пусть эта явь

голубая светит теперь

для других. Пожил он долго, тихонько

мир наблюдая в окно.

Если ему мы приснимся в нежном

кошачьем раю, может

быть, он замурлычет, вспомнит тот

замок над кручей, птиц и

застёкальный ветер, те зазеркальные

тучи, жизни немое кино.

Всё это рухнуло в бездну, в мягкий

истерзанный прах, умер

мой котик богемский, с лапкою

под головой.

 

 

 

 

 

 

 

ОСЕННЕЕ

 

 

 

Эта синяя музыка жизни, под крылом

бессонное окно, проплывают

обратные годы мимо тонущих кораблей,

город дожей и годы дождей,

облетают сады надежды на сыпучих и

полых холмах, стены неба

всё тоньше и ближе, сны всё строже и

непоправимей, всё слепее

разбитое сердце, всё серее ночной

соловей, и, роняя чешуйки

счастья на расстеленный бережно плащ,

разрываясь на равные части,

мы заводим узорные речи на мосту

нерасплёсканных дней, город

дожей и годы дождей, эта старая, голая

осень, эта синяя музыка

жизни и неспящее в небе окно, где я

тебе почти поверил,

почти поверил

без тебя.

 

 

 

 

 

 

 

Я ХОТЕЛ БЫ

 

 

 

Я хотел бы быть тем, кого нет. Мёртвый

ветер гуляет по миру. Так хотел бы

не знать, что не вижу, и не видеть, что

так и не знал, и зайти за высокий экран

в чёрно-белом кино одиночеств, где опять

прошлогодний аншлаг, и розовым шампанским

скоротать антракт необратимой «Травиаты»,

этой осени рыжие сны, этих дней

небывалые были.

Горит последнее окно за тем

обветренным углом, за веткой той,

непоправимой. Театр времени на улице

судьбы, где голуби клюют вчерашнюю

блевотину у входа. Я хотел бы быть тем,

кого нет, кто не явится и не отбудет, и не

видеть уже, и не знать, всё, что знать не

хотел и провидел, как все те, кого

носит по миру мёртвый ветер

пустых перемен.

Горит последнее окно, и небеса

непоправимы. Под утро снова снится

брат, под вечер – нет ни досад, ни боли

бережной, ни ветреной тревоги. Я хотел

бы уже не хотеть и не знать всё, что так и

не видел. А долы те, преголубые, пускай

лоснятся для других, и ласточки ныряют

за окном в подводном мире яви, и счастье

улыбается с подушки и думает

о ком-то о другом.

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)