Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / Из сборника «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА – 2012» (Бельгия, Льеж)

Поэзия

Из сборника «ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА – 2012» (Бельгия, Льеж)

 

 

 

 

 

 

«Эмигрантская лира – 2012» (Бельгия, Льеж)

Всемирный поэтический фестиваль

 

ВНЕКОНКУРСНЫЕ СТИХИ ЧЛЕНОВ ФИНАЛЬНОГО ЖЮРИ

 

 

 

 

НОЧНОЕ

 

 

 

Пройдут года, сойдут желания,

как реки, и ожиданья, как снега,

и в свежих бедах мизерные люди

вновь не уловят ровно ничего;

на срывах крыш молчат ночные

птицы, не глядя в зацветающую

даль, лишь призраки отшедших

тополей напомнят нам о нас,

о стёртых в ослепительных

печалях и каменевших в беге

недвижимом за идолами счастья,

за ветром мраморным любви,

о нас, ревнительно качавших то

стеклянные цепи падений, то

парений расколотый свод.

Но это быль иного срока, где

спят несбыточные чувства,

где в промежуточности судеб

наш патетический закат.

Увы нам, реющим за форточкой

над павшим лесом, нам, над

асфальтными лугами стенающим,

увы. Сойдут желания, как реки, и

нежеланья, как снега, и в старых

бедах новенькие люди нас не

забудут, не забудут или

не вспомнят

никогда.

 

 

 

 

 

 

 

ПОКА

 

 

  

Пока Россия лижет пятки своим

улыбчивым врагам, играя с горем

пополам всё с тем же мелким бесом

в прятки, пока в чужом миропорядке

теряет стыд, забыла срам, пока

стесняется за русскость и лепит неких

россиян, кривя язык, копируя повадки,

вбивая в души чей-то хлам, я ни гроша,

ни цента не отдам за этого безродного

мутанта, за злую мачеху, за дуру без

весла, несомую куда-то без оглядки

по слизи хохм, наполнившей экран,

под гул и гам, согласно правилам

чужой, отнюдь не русской сказки,

пока ослам банкиры задают, вводя

безвылазно в долги, свои избитые

загадки, пока горит, и падает, и тонет,

пока послушно вымирает и чествует

«единую малину» моя раздетая страна,

всё веря с горем пополам, что от

чего-то спасена, что для кого-то там

свободна, пока, о Господи, пока,

пока Россия лижет пятки своим

улыбчивым врагам.

 

 

 

                               

 

 

 

 

БОГЕМСКИЙ ВЕТЕР

 

 

 

Он омывает гравюрные холмы,

в благих веках почившие вулканы,

как парус юности, что нёс меня

сюда, увязшего вихрастой головой

в пинакотеке всемирной истории,

меж Рудольфом и Валленштейном,

он обнимает дворики с цветистым

палисадом, скамьёй и сонной кисою

в затюленном окне, куда не входит

даже смерть, не вытерев трухлявую

стопу о ёжисто-приветный коврик,

где сладко тянет Карел Готт

всё ту же писничку о гладкой

ласке к глупой Ганке и к Петре

ветреной, где вафельки-оплатки

и виничко подчас вкушают

бабичка и дедичек – за Пана

Бога, непогоду и злую сладость

бытия. Он овевает ту страницу,

что тянет прошлым позапрошлым,

как ряской заводей подлунных,

и в нём германскую уютность,

ах, в нём славянскую округлость,

стирая слёзы снов подводных,

свербит цыганская тоска,

как парус юности, что нёс меня

сюда, увязшего вихрастой головой

в гряде гравюрных тех холмов,

меж Рудольфом и Валленштейном.

 

 

 

                             

 

 

 

 

 

ПАРИЖСКОЕ ОКНО

 

 

 

 

Жил старик напротив, высоко,

под крышами Парижа, курил

в окно, облокотясь на поржавелую

решётку, спал допоздна и до утра

писал, сутулясь. Седая щетина и

бобрик да «голуаз» в клешне.

Однажды пьяный негр разорался

внизу, на тротуаре, орошая

обшарпанный угол. «Заткнись», –

послышалось с соседской высоты.

«Грязный француз, ды я тя щас...

да ты...» «А ты иди сюда», – сказал

старик, и негр испугался. Но в один

из далёких приездов мелькала лишь

старуха, в сизом халате на белой

рубахе, нахохленная, тихая,

иная. Весь день окно задёрнуто

гардиной цвета ряски версальского

пруда. В ночь, до утра горит

её лампа и стародавний телевизор,

дрожащая ниточка с явью. Она

кивает из окна напротив, и я

киваю: «бонжур, мадам», – меж

коченеющим от счастия Парижем

и подошвой облачных миров;

она задёргивает шторы, и я понимаю:

горевать можно лишь по живым,

ну а мёртвым, им надо завидовать.

Жили-были в означенной были,

жили-были, и я там был.

 

 

 

                                  

 

 

 

ЛЕТО

 

 

  

Я хочу в иное лето, без начала и конца,

чтоб плацкарт или купе, и над Волгой –

долго-долго, голова чтоб с верхней полки

в дыме счастья, сквозь года, помидор,

вкрутую яйца, и весёлые соседи, и

великая страна.

Я хочу, чтоб снились книги, пахли

хлеб и молоко, чтоб кому-то там

пророчил в чёрной маске мистер Икс:

«живу без ласки, боль в душе затая»,

чтобы жадно ждали писем и боялись

телеграмм,

чтобы бабушка не спала, у окна меня

ждала, в синем фартуке в цветочек,

и мурлыкал на коленях понимающий

Пушок, чтобы вечно пела Мондрус,

нежно руки разводя: «где-то есть город,

тихий, как сон».

Я хочу в иное лето, вне начала и конца,

чтоб плацкарт или купе, днём Москва,

а ночью Орша, и чтоб Волга долго-долго

с верхней полки, в славе гари паровозной

чтоб по ветру

голова.

 

 

  

 

         

 

 

АЭРОПОРТ

 

 

 

 

Все люди, по виду, славные и

говорят по-русски, все лица

вроде бы понятны, все жесты,

кажется, родны, и дети носятся

по-детски, теряя с крыльев

синий пух, а походки, па за па,

отрешённо исполняют тот же

танец жадной жизни. О Боже,

как я мог оставить всё это, это,

это ну хоть на сколько-то-нибудь?

О Боже, что мне делать тут?

Взмывает серый самолёт, ревя и

содрогаясь, я сплю, не спя, я жду,

не ждя, ворочаясь в последнем

небе, и алюминиевые тени

безвинно льнут к плечу.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)