Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / И МЕНЯ ПО ВАГОНАМ ЗАБРОСЯТ...

Поэзия

И МЕНЯ ПО ВАГОНАМ ЗАБРОСЯТ...

 

      

БАЛКОН

 

 

 

 

На балконе петербургско-

ленинградском над сомовской атласной

ранью, похожей на закат, выше мира

сверкающего, выше клира, как оно

рифмуется у Грина, имея лавки и

метро ошуюю, а розовато-полосатый

кулич Чесменской сдобной церковки

одесную, стою

в безночном августе, дышу

прозрачной грудью и пью глотками

зеркальный ветерок, почти

что вчуже наблюдая, как под

стоящими на твёрдой пустоте ногами

куда-то от меня спешит так

медленно, так ладно худая юность,

сжимая

под мышкой серенькую папку с короткой

внятной сказкой про меня, которую, бродя

обворожённо ещё живым среди живых

ещё, я в мире, пришлый, силился

надмирнее назвать.

 

 

 

                            2002. СПб.

 

 

 

 

 

 

 

          ТРИПТИХ ДОЖДЯ

 

 

 

I.

 

 

Я знаю музыку разлук, что льёт

и льёт вовсю, не умолкая, и

всякий взгляд за взглядом без труда

её припев пустой разоблачает в оттаявших

зрачках.

             Я знаю, как сидеть в углу,

остолбенело пялясь в угол, как

будто бы из-за угла мы вытянем тенётами

рассвет, и откровение в чело нас влажно

и неспешно поцелует.

                                      Я знаю, знаю,

грудью как рассекать звенящую волну

и не стареть, не спать во сне, когда –

на рыхлом илистом кромешном –

когда на дне за тьмою тьма и тень

во тьме не трогает тебя и не качает,

когда в глаза не замечают за

канителью недвижимой

смывающего заживо

дождя.

 

 

 

 

 

II.

 

 

 

Зачем мне дождь в Париже пред-

осеннем? Зачем мне новости

иные? Порожние зачем звонки?

Мне лихорадочный румянец на

яблоке, шипенье отсыревшей

спички, треск льда в янтарном

виски и окна в вечереющем окне –

зачем? Зачем мне я, вздыхающий

«зачем»? И злая радость быть сейчас

и здесь, где время ловко распинает дни

и наводняет вымерзшие ночи

затем, что есть, ты есть, что ждёшь

осиротело и думаешь за зеркалами

чёрными дождя –

зачем.

 

 

 

 

 

III.

 

 

 

Какой упрямый дождь

в Париже, какой сухой. И

даже сердце – тише, тише,

чтоб не прослушать, не

услышать, как забрела

по мостовой остекленелой

слепая дама в кремовом

капоте в подводный

мой переулок

Куртуа.

             Какой отпетый

дождь в Париже, какой

иной. Он кувыркается

по скатам набухшей

хризалидою мансарды, то

не переча, то срываясь,

но ничего не понимая

и плача мутным оком

фонаря.

             Какой дотошный

дождь в Париже. Он голым

бегает по крыше. Никто

из живших не допишет

его смиряющие тленом,

его размокшие слова.

 

 

 

 

               VIII.2002. Париж

 

 

 

 

 

 

                *    *    *

 

 

 

Ну, здравствуй, хмурый град, где та же

гряда барочная петровских облачков,

балетный Ленин на Московском и те

же хохмы хмурых богатеев, и та же

одурь вымокших юнцов, где ту же

слякотную жижу пустые тени вяло

месят с бутылкою насущною в руке, и

лица те же всё свинцовей в провалах

эскалаторной реки. Ты снова по душе

и не по силам снова, бессмертник

каменный, заплаканной душе. Ну,

здравствуй и прощай: глядит в окно уже

дорога огней чужих, и тёплые ключи

сжимают пальцы в пропасти кармана.

Живи, чем жив. Слыви, чем слыл. Спасай,

чем спас. И снись. И помни прошлым

парком обо мне, когда сойдутся статуи

продрогшие молчать у бьющего пургой

в беззвёздный свод фонтана.

 

 

                        X.2002. СПб.

 

 

 

 

 

               ЧАЙ

 

 

 

Чай должен быть крепким и

сладким. Жизнь – ломкой

и подслеповатой. Небо –

пустым и высоким. Горе –

набухшим и чёрным. Сердце –

пугливым и громким. Радость –

солёной и краткой. Родина –

детской и дальней. Вечер –

последним и влажным. Песня –

напрасной и пьяной. Долгой

и горной – дорога. Прошлой и

вешней – любовь. Память же –

крепкой и сладкой, как наш

заутренний, душистый,

как наш с тобой горячий чай.

 

 

 

               Х.2002. Богемия    

 

 

 

 

 

 

 

       СТАРОЕ ПИСЬМО

 

 

 

В хрупкой сказке уже без пяти –

Не успею наш сад обойти,

 

И меня по вагонам забросят

В эту ветхую прелую осень,

В золотое хрустящее море –

Целовать звёзды раннего горя.

 

Долготу обращая в широты,

Заревут над зарёй самолёты,

Упадут шелковистые шторы,

Прогремят над долиной затворы.

 

И из осени в осень вплывая,

Не виню прошлых ангелов стаю,

Что, слетя до земного портала,

Наши руки во сне разорвала.

 

Но мой вздох от тебя не спасти –

В нашей сказке всегда без пяти.

 

 

               

                                                17.Х.2002. Богемия

 

 

 

 

               ДОРОЖНЫЙ ТОМИК

 

 

 

 

Качаясь, катит синий поезд. Дрожит

в стакане чешская вода, и беловежский

иван-чай, воспламенев, становится бурёнкой,

которая становится столбом, который –

недовольным рыболовом. А от

вчерашнего перрона ещё плывут за теми

облаками бескрайние, как миг, глаза.

                                                               И

пишет Зайцев бережно о Блоке, Белом,

и вдруг: «На Зубовском бульваре жена моя

носила молоко его грудному сыну

Диме», – всплывает где-то там, над Бугом,

о сыне Вячеслава Иванова, который,

«слава Богу, выжил», который, слава

Богу, водил меня по выспреннему Риму уж

двадцать небылей назад.

                                          Ложится маленькое лето,

как девочка, чьи волосы напитаны июльскими

ветрами, доверчиво – за выдохом – на грудь.

Земля от стылых глаз летит ещё

скорее, нисходит день, восходит ночь –

как из «зачем», из «неужели», из «Боже мой»

и «отчего».

       За всякой сказкой предвкушений

сидят три чеховские дуры, продавшие давно

вишнёвый сад. «Мы отдохнём». Конечно,

дядя Ваня. И, может быть, нагоним

поезд синий, что катит, что стучит и что

качает, врываясь оглушительно в меня.

 

 

 

                                            2002. Прага СПб.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)