Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ПАРИЖСКОЕ ОКНО

Поэзия

ПАРИЖСКОЕ ОКНО

 

 

 

 

*    *    *

 

 

 

Я не вошёл в тот долгий взгляд, где так

желательна погибель, где всё, зачем поэты-

мотыльки срываются в падения-полёты,

зачем скользят безлюбо дни в виду немой

оледенелой Леты и тех зияющих высот, где

мы-не мы глядим в не нам распахнутое небо.

На растяжимом поводке в тот вечер кто-то

под окном выгуливал вдоль моря вечность,

текла по стенам тень теней и свечи душ,

дрожа, коптили. Из отступающих небес, из

набегающих аллей, бессрочных зим и алых

рос в углу, на рваной паутине, я не вошёл

в тот долгий взгляд, где так близка иная даль,

пустой порог, иных ветров благоструенье,

где всё одно, где я не я и ты не ты, где так

желательна погибель, я не вошёл в тот

долгий взгляд и из него уже не вышел.

 

 

 

 

 

*    *    *

 

 

 

Нам снитесь вы, нам снимся мы, и это

к счастью, но не к добру. Прорежет

улицу покатый переулок, из рухляди

и жирной пыли означатся ничейные

дома в гирляндах полых окон, и

сырость нежилая дохнёт от их крутых

нехоженых ступеней, от полок книг

нечитаных и стёртых фотографий,

с которых смотрим, набухая, мы,

куда-то торопясь, но никуда не

собираясь, устраиваясь воровато

за письменным столом на тротуаре,

раскладывая ручки, точа карандаши

напротив дома номер ноль, куда

зовёт разинутая арка и где нас ждёт

забытый чемодан и паспорт с визой

в оный мир, просроченной недавно:

И у меня был край родной... Но то

был сон. Нам снимся мы, нам снитесь

вы, и это, может быть, к дождю,

деньгам или дороге: я загораюсь и

горю, я порываюсь и парю, и

верю в сон о том, что

просыпаюсь.

 

 

 

_______________________________

Курсивом – из Гейне и Фета.

 

 

 

 

 

 

                         ГРУЗИИ

 

 

          

 

Пустые храмы снов и дней,

по стенам из зелёного нефрита 

вислые флаги отпетых надежд,

связки ключей от заветного где-то,

и статуи, укутанные в мраморные

робы, с раскрытыми обратными

глазами спят на прозрачных

своих пьедесталах;

то славя идолов, то раздирая их,

беснуется вовне стозевная толпа,

пленяясь чужестранными речами,

но вяжется опалово лоза по алтарям,

плывущим в искупительное море,

под куполом из талых облаков

завис дымок от фимиама,

скорбит в пустыне витязь Тариэл,

и тигровая ломкая тень выпевает:

Вепхисткаосани.

Пустые храмы скользких дней,

руины судеб, рваный ветер,

по стенам из зелёного нефрита

уложены сотлевшие трофеи,

и бродят статуи с обратными

глазами по убывающим кругам,

и мгла вползает по ступеням.

А ты лучись, животворящий

столп, а ты свети,

Светицховели!

 

 

 

 

 

 

                         ПРИСУТСТВИЕ

 

 

 

 

И ты садишься в очередь с другими за

бумажкой, которая не лучше старой, но

новей, и номера её всегда длиннее,

всегда надёжней и

страшней.

А там уж глаже, за той, подшитой, идущей

с грифом номер ноль: никто не знает,

никто не верит, никто не помнит

того, что нет.

И ты впадаешь в очередь с другими, она

и глуше старой, и быстрей, и каждый любит,

и каждый знает, и каждый верит

в обратный свет.

Дверь раскрывается, беззвучно ходит лифт,

выкликают чужие фамилии, и ты откровенно

думаешь, что тебе это в чём-то

обидней, если ты

повеса и поэт.

 

 

 

 

                        РАССКАЗЫ

 

 

                Александру Иличевскому

 

 

Рассказы, сиротливые, как старые

куклы в сизой витрине захолустной

дыры в забытом Богом кривом проулке

в октябрьский молочный день, когда

листьев под неверными ногами более,

чем в стёртых небесах,

как перламутровые глаза престарелого

алкоголика, встречаемого каждый

день и читающего, запрокинув голову,

на всех углах названия знакомых

с детства улиц, чтоб не сойти-

сойти с ума,

как облупленная и забитая снегом

надпись казённого золота на союзо-

писательском могильном мраморе

забытого всеми поэта: «За то, что я

такой же, как и все».

Рассказы, от которых вжимаются

нехотя в кожу.

Холодно.

 

 

 

 

 

 

                          НАРОДНЫЕ АРТИСТЫ

 

  

 

Они уходят, они уходят косяками, те,

певшие своими голосами и голосищами,

по-русски, без полуголой свистопляски и

негритянских барабанов, они уходят от

страны, где быдло-музыка зачислила их

в ретро, где жизнь считается деньгами,

а дар – разменною монетой. Не надо их

жалеть, не надо: они давно уж задыхались

меж рыб немых с разинутыми ртами

у подло отключённых

микрофонов.

Они держались нашей болью: они же

знали, что вместе с ними негаданной

зимою мы простимся и с родиной, и

с первою любовью. Народные артисты,

чьи диво-голоса последнею мечтой

наполнили захлопнутое небо, они теперь

уходят густыми косяками в страну иной

весны, откуда все мы, наверно, родом.

Народные артисты нашей родины,

простите и прощайте. Пусто в мире.

Мы вас по-старому,

по-доброму

любили.

 

 

 

 

 

ПАРИЖСКОЕ ОКНО

 

 

 

 

Жил старик напротив, высоко,

под крышами Парижа, курил

в окно, облокотясь на поржавелую

решётку, спал допоздна и до утра

писал, сутулясь. Седая щетина и

бобрик да «голуаз» в клешне.

Однажды пьяный негр разорался

внизу, на тротуаре, орошая

обшарпанный угол. «Заткнись», –

послышалось с соседской высоты.

«Грязный француз, ды я тя щас...

да ты...» «А ты иди сюда», – сказал

старик, и негр испугался. Но в один

из далёких приездов мелькала лишь

старуха, в сизом халате на белой

рубахе, нахохленная, тихая,

иная. Весь день окно задёрнуто

гардиной цвета ряски версальского

пруда. В ночь, до утра горит

её лампа и стародавний телевизор,

дрожащая ниточка с явью. Она

кивает из окна напротив, и я

киваю: «бонжур, мадам», – меж

коченеющим от счастия Парижем

и подошвой облачных миров;

она задёргивает шторы, и я понимаю:

горевать можно лишь по живым,

ну а мёртвым, им надо завидовать.

Жили-были в означенной были,

жили-были, и я там был.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)