Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ИЗ ТЬМЫ ЧУЖБИН

Поэзия

ИЗ ТЬМЫ ЧУЖБИН

 

 

 

 

 

 

 

                *    *    *

 

 

 

 

 

И всё равно, куда бы я ни шёл,

оснеженною павловской тропой –

по Моховой, Гороховой, Фурштадтской,

Плуталова, Подрезова, по Ординарной –

из тьмы чужбин я выхожу к Неве,

где финский ветер трогает губами

свирели выпуклых мостов,

где шаг крылат, где юн, как паруса

петропольских закатов незакатных.

 

И всё равно, чего бы я ни ждал,

со взором, полным ангелов прощанья,

из века в век, из смерти в смерть

топча гранитный сахар парапетов,

бессмертные меня там ждут друзья,

которым всё ещё не всё равно,

которых я тогда выдумывал влюблённо,

когда они придумали меня

на Моховой, Гороховой, на Ординарной. 

 

 

                                9.XI.2001. Богемия

 

 

 

 

 

                ВЕЩИ

 

 

 

Разбирать наши вещи, словно шарить

в осколках, кровью срезы пятная; словно

нежить ребёнка, лицом прижимаясь. Разбирать

наши вещи, как кататься по полю, цветы

подминая, как снимать страшный бинт

с незатянутой раны. Это – полки романов,

обломившийся мостик в доживающем парке,

это – в палые листья врыться, теряясь.

Залетая в бестенье, колыхнуть наши звёзды.

Целовать наши вещи. Затекают колени. 

 

 

                        9.VI.1978. Пб.

 

 

 

 

 

 

 

                     ЭСКУРИАЛ

 

     (из ИСПАНСКИХ СТИХОТВОРЕНИЙ)

 

 

 

Эскуриал, как из души, опять ворота растворяет,

хоть день за нами не плывёт и клики птичьи не иссякли.

По небу горные леса слились пологими валáми,

и дальним будто тянет морем, пока не грохнули

затворы, пока не встала в рост стена

за всякой стылою стеною, пока пустоты не

проглотят себе враждебные шаги.

                                                          Эскуриал,

как судный путь, начнётся чудищем собора.

Крутые рёбра – скал иль стен? – взлетели вдруг

из преисподней. А там, в потухшей вышине,

клубятся с плеском одеянья в цветном, горячечном

кипеньи: зелёный, алый, глупо-голубой и розовый

и райски васильковый.

                                        Теперь, скользя по лестнице

покатой (как тянет прорубь эта!) – туда, где факелы

сгустили черноту, где полых три лежат

на львиных лапах гроба – средь непустых гробов,

гробов, гробов. «Иссякли дни. И вот ничто,

ничто, ничто не в помощь...» Ещё: «Как тот блажен,

кто награждён был тут достойною супругой».

Инфант, инфанта – дети Леоноры: кто замертво

родились – безымянны. Порожних ям на десять

поколений – без эпитафий и гербов.

                                                              И вот

на мраморной подушке полуприкрытые глаза.

Меча не сжали склеенные пальцы... Прощайте,

Дон Хуан Австрийский. Я вовсе не умею умирать.

Но вы из тени сей, где вам не спится, герцог

лунолобый, мой сон не проплывёте в час, когда

ворота настежь растворяет моей души Эскуриал. 

 

 

                                      Х.1981. Нов. Гавань

 

 

 

 

 

                *    *    *

 

 

 

Были альказары, после –

акведуки. Целовала в душу

пряная Альгамбра.

Пусть теперь угонят

самолёт в обратно –

после хрупкой оперы

о царе Салтане

побрести вдоль Крюкова

чёрного канала,

пригубить у форточки

ветерок высокий –

всё равно с того ли,

с этого ли света.

 

 

                        1982

               

 

 

 

 

               

ОТЪЕЗД АЛЕКСАНДРЫ ФЕОДОРОВНЫ ИЗ ПАЛЕРМО

 

                     (из цикла ТОТ СВЕТ)

 

 

Мы слов немногих небренность дарим.

Лоснится гавань тоской и славой.

Адио, ностра императриче!

Адио-дио-о! Иди цветами.

 

– Энрике, видишь? Гляди, Сантино!

Ах, эта донна любима в звёздах,

плывущих краем, где ты не будешь.

Ну, что ты тянешь? Ведь мама плачет.

Адио-ио, ностра... Да что ты хочешь?!

Она сияет. Храни, Мадонна. И дочка рядом...

 

– Мамá так любят! И всё теперь моё открыто

окно на Монте Пеллегрино... Ах, Карл, скорее

лети, любимый, и рядом вечно! Весна какая!

Чужие люди, а эта плачет... Что если видит

из той лазури нас, бисер словно,

Адини наша... Мамá сияет. Ах, Карл любимый!

 

Адио, ностра императриче!

Мы слов немногих небренность дарим.

Лоснится гавань тоской и славой.

Адио-дио-о! Иди цветами.

 

 

 

                        1846 / 2.XI.1979

 

 

 

 

 

 

ВИДЕНИЕ АННЫ ИОАННОВНЫ

 

       (из цикла ТОТ СВЕТ) 

 

 

 

 

«Уведомились мы, что в Москве

на Петровском кружале стоит на окне

скворец, который так хорошо говорит,

что все люди, которые мимо идут,

останавливаются и его слушают;

того ради имеете вы оного скворца

купить и немедленно сюда прислать».

                                                                  Она

подняла веки злобно на свечу и вывела

пером визжащим АННА.                Какой-то бес

кусал весь день ей бок так, что смотреть

отвратно на конфекты. Да и ружья

теперь поднять невмочь. А как скакала,

Господи помилуй, за тем оленем

петергофским... И станут ли потом-то поминать

по двум отметинам шальным, что в Мон-

плезире, что вот стреляла тут царица Анна,

аль позабудут?                        «Уведомились мы...»

Уж кто тогда сазанов, головлей

да судаков позвать сумеет колокольцем

в пруду перед Марли? Заплакала неслышно

и трудно встала помолиться. На рамы лёг с Невы

тяжёлый ветер. «Имеете вы оного скворца

немедленно прибить».

                                        Вбегает герцог

потный, шепчет скоро. А? Там в зале,

там в зале тронной непорядок, там

самозванка дерзкая! Пойти не хочет Анна.

Ей так тепло и тошно, и в пудермантеле

она, и зá полночь давно.

                                           Стоит сробевший

взвод. И женщина немолодая, чуть

голову склонив, гуляет равнодушно вперёд-

назад. Вот обернулась. Господи! две Анны.

Но настоящая – земли темнее.        «Ты...

ты кто? Зачем пришла?» Та, станом велика и

взрачна, молчит и пялит на императрицу

её же рыбии глаза. Вот пятится ступеньками до

трона, вот...

                      Бирон орёт. Летят к плечам приклады.

Ни-ко-го. Да что же... «То смерть моя». – «Позвольте

мне, Государыня...» – «То смерть. Подите

спать".            Она немым солдатам поклонилась.

«Имеете простить вы оного скворца».

 

 

 

                                1740. СПб./ 12.Х.1981

 

 

 

 

 

                *    *    *

 

 

                      Ирине Одоевцевой

 

 

 

И примостившись к замшевому уху,

ей – сквозь разомкнутые воды

и кровли кукольных столиц, ей – сквозь

обжитые могилы, сквозь одурь

безучастнейших духов – кричу опять:

– Какой аллеей прокрались вы на

камелёк? «Как вы сказали?.. Я не слышу.

А Жорж! Он там такой длиннющий, как

кабинетные часы –       

гор-х-х-раздо выше всякой двери и

доброй челяди Христа».

 

 

 

                        21.VIII.1984. Париж

 

 

 

 

 

 

 

                *    *    *

 

 

 

 

 

Одиночества улички шаткие, я в обнимку

с собой куролешу по палубам вашим. Одиночества

людные парки, где изъян не сокрыть, как на

сбыте илотов, порицаю ваш ветер прелый,

наст кленовый, хрустящий фалангами, и

скамьи перекрашенный остов. Под глазами

гуляет осколком одиночества радуга

ломкая. На плече каменеющий воздух,

и снедаемый заживо вечер одиночества

застится встречей.

 

 

 

                        10.Х.1985. Париж

 

 

 

 

 

 

        ПАМЯТИ ГАЛИ

 

 

 

 

Белый-белый синий ветер

Мне седую душу метит,

Что Алкею. Впереди

Только звёздный пепел светел

 

Горсткой зыбкой лихолетий,

Уголёчком той мечты,

Что и нас из пасти света

Ластой вычерпают сны.

 

Взор икон ещё по-детски

Указует дверь, где ты,

Руки склеив на груди,

Уплываешь в занавески,

 

В синий-синий белый ветер –

Светлячком иной поры.

 

 

 

                23.II.1994. Париж 

 

 

 

 

 

 

 

 

        ВИВАЛЬДИ, или УДОВОЛЬСТВИЕ

 

 

 

 

Утро. В парижской мансарде, грешный,

я брился, слушая бодрый концерт « Il piacere ».

За тонкой стенкой пружины заскрипели почти

что в такт, и к финалу второго аллегро

соседка взвыла  звероподобно и

возмычал сосед.

                            И вспомнила душа, как в опере

отшедшей задёргивались занавески лож, как

сыпались потом из них в партер

плебейский куплеты и весомые плевки, как из

каналов шёлковых, зловонных вылавливали

по утрам младенцев вздутые тельца

крюками.

                 Теперь он спит, тщедушнейший

астматик, в промозгло чуждой Вене

на нищем кладбище больничном. Так

вой, сосед, вопи, соседка, на карнавале

Рыжего Аббата : под клавесин

тоски, под флейту ласки

                                          мы выплываем

в зимнюю лагуну

                               послушать посторгазменное

                               ларго.

Кому-то скверно, кому-то славно, но

всё как должно, да, всё как надо у водопада

блаженств барочных – во всех отыгранных,

отлюбленных, во всех

                                       нанизанных мирах. 

                           

                                  

                                       

                                                 9.II.1998. Париж               

 

                                                    

                                                  

 

 

 

 

 

 

 

          НА СМЕРТЬ  А.СОБЧАКА

 

 

 

 

 

На смерть, на жизнь – внезапны

строчки и непоправимы, как жизнь

и смерть для океана неизменно

мёртвых и острова негаданно живых.

Глава «А.А.» сегодня дописалась и

в оглавление легла: фуршеты, оперы

и ладан панихидный, да на парижской

площади Согласья спор об останках

бедного царя...

                          От эха преисподней так

гулки коридоры власти, и ненависть

столичного жлобья в них шаркает,

скользя казённым лаком...

                                             Великий князь,

владыка Иоанн, Л.Б. в печали отвлечённой

и Город в толстых стёклах лимузина

под вой положенных сирен: слова и лица,

тосты и деянья, поступки и слова, и

запах душ за тенью взглядов, – и реки

бурной полулжи впадают в море чистой

полуправды.

                      А в полной книжке записной,

напротив мэрских факсов, ещё помечено:

«У Путина включён всегда».

 

 

 

                                             20.II.2000. Богемия 

   

 

 

 

 

 

 

 

                 ПОХОДКА

 

 

 

 

Есть походка «полагаю», вот

походка «ни за что». Здесь выводит

«сам не знаю», там виляет «всё равно».

Тот вразвалку: «да пошли вы!» Этот

чешет: «вот и мы!» На пуантах –

«даже очень», равнобедренно – «ни-ни».

Семенит лакей усталый, поступь-

сказка у самца. Хошь-не хошь, но

кто-то всучит ту, с которой па

за па вальсик жизни отчубучим

и отшпарим пляски смерти

в постановке Петипа.

 

 

 

                                                        26.III.2001. Богемия 

 

 

 

 

 

 

 

                      *    *    *

 

 

 

 

Опрокинем стопку-радость, подливаем

водку-ложь. Обжигаемся проклятьем,

отрыгаем, как любовь. Упиваемся

за младость, за дорожку на погост.

Поминаем наших насмерть. Горько-

сладкой молодых отвеличав, улещаем

разведённых от разбухшей всей души.

Поднимаем за безмерность, за паденье и

полёт, за царя и за Россию – без России,

без царя, что пропила всё на свете,

кроме света самого. Опрокинем

рюмку-память и пригубим водку-боль.

Вот и скатертью дорога, и ямщик

уж с облучка разутробное горланит,

и опять из-за плеча то ли ангел

подливает, то ль уж демон подаёт

панибратски водку рая, что слезы

набрякшей чище, как тогда, как на

Фонтанке, где тот чижик, где тот

пыжик пил не с нами водку-жизнь. 

 

 

 

                                          20.XII.2001. Богемия 

 

 

 

 

 

 

 

 

             *    *    *

 

 

 

 

Мы ворвёмся в седые дожди

    под незрячее веко простора,

где мы всегда совсем одни и

    никогда не одиноки.

С необитаемых высот

    сойдут бескровные закаты,

расставив нам тенета тьмы

    рукой врага, заботой брата;

как ветошь нежных поминаний,

    сгорят бесценные холсты

и книги пахнуть перестанут.

    И будешь гол и нем, как червь,

и будут сны твои пернаты

    за той кромешной чернотой,

где серебрится всякий лист,

    где молнии мгновенна брешь

в страну ликующего света.

 

 

 

                                                 28.IV.1999. Богемия 

 

 

 

 

 

                                 

 

 

                                                 ОСТАНОВКА

 

 

 

 

 

Я съел огромный бутерброд,

и он упал мне камнем в брюхо.

Мы всё считаем наперёд,

и жаль – никто не даст нам в ухо.

 

Опять, срывая тюль туманов,

ноябрь стелет путь в Париж,

и с полумузой, полупьяной,

ты снова нехотя шалишь.

 

Опять – от бога и до бога –

пустуют сирые миры,

и куклы любят кукловода

за дрожь блефующей руки.

 

Толпится съёженный народ

под колким ветром мирозданья.

Я съел астральный бутерброд

цыплячьих снов, надежд и знанья. 

 

 

 

                                                29.XI.2000. Пльзень

 

                                

 

 

                            

                       

 

          *    *    * 

 

 

 

Так настойчиво молодость длится:

                              Осень машет чужим кораблям,

И в глазах поднимаются птицы

                              В путь, отверстый земным облакам.

Не игралось нам в старые игры,

                              И сегодня по мёртвым лугам

Не пасём нарисованных тигров.

                              На юру вечереющем ветер

Пробегает берёзовый храм.

                              Мы – земли обесславленной дети.

                                    Наши мамы давно не стареют,

                              Наше море прильнуло к стопам.

Распахнулись кристальные двери,                             

                              Из весны улыбаются нам

                                    Все бесценные наши потери.

                              И блестит наша сказка, как море,

В той дали, где приснились мы вам,

                              Где изжили заветное горе:

Осень машет чужим кораблям.

 

 

 

                      24.IX.2001. Богемия

 

       

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)