Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / Из сборника "ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА – 2011" (Бельгия, Льеж)

Поэзия

Из сборника "ЭМИГРАНТСКАЯ ЛИРА – 2011" (Бельгия, Льеж)

 

 

 

 

 

 

 

«Эмигрантская лира – 2011» (Бельгия, Льеж)

Всемирный поэтический фестиваль

 

ВНЕКОНКУРСНЫЕ СТИХИ ЧЛЕНОВ ФИНАЛЬНОГО ЖЮРИ

 

 

 

*    *    *

 

 

 

 

На драгоценном, утлом островке

неверной жизни –

среди разительно возможных

невозможностей,

среди возможностей, желанных

иногда, – забельских

далей – домирных – лиственные

пропасти разглядывали

нехотя, подолгу приблудшего

меня. Уфа – обрыв

глухой и злополучный, откуда

в рваный мир

сорвался всуе я, захлопнув веки

страстно и блаженно,

как вспуганные ангелы, у края

прозревшие заведомую

тьму и шелест тощих крыл, и гадов

тёплых шевеленье

на поднебесном, утлом островке

порожней жизни –

среди желанностей, возможно,

невозможных и

невозможностей, желанных,

как всегда.

 

 

 

 

 

 

 ЗА ПЕТЕРБУРГ

 

 

 

 

За Петербург седой души

в колоннах и крестах,

за Мойки царственный изгиб,

кренящий в никуда,

и тосты влюбчивых друзей

под арками веков,

за пушкинско-чайковский взмыв

и ненавидящих его,

за слово стёртое отцов

в заплёванном углу,

за взоры статуй голубых,

прореявших в закат,

и за расстрельные хлопки

в подвалах над Невой,

тот ветер, хлынувший на лоб

из-за, из-под моста,

за башлычок наследника и штык,

повёрнутый в груди,

за Ксении зелёный дом

в блаженных облаках

и гарь пречистых поездов,

отшедших в Ленинград,

за солнца наших юных снов

над корочкой небес

и лёд любви, за колкий вздох

длиною в байку-жизнь,

за наш согласный шаг с тобой,

ласкающий гранит,

за Петербург седой души,

как чайку на плече,

пока я жив, пока я мёртв

в когда и в никогда,

за стаю ангелов немых

в колоннах и крестах.

 

 

 

 

 

 

                        А СЕГОДНЯ

 

 

 

 

А сегодня – прощание праздного лета:

ни волны, ни дыханья, ни ветра. До свиданья,

Москва чужеликая, до свидания, царская

Ницца и мощённая снами Уфа, до свиданья,

Париж отболевший и Богемия приручённая,

как олень последний, что на мушке, с хрусталём

зелёным на челе.

                              На свидание с тенью своей

акварельной сквозь воскресную грудь недвижимо

проплывают мимо мира прописные облака –

над тобой – надо мной – над собой –

над скрижалью почившего света.

 

...Спасибо, Господи, за много,

за долго, пепельно, тревожно,

незримо, ветрено и больно, за

непростительно, за вольно.

Спасибо, вечный мой,

за много и за

почти что

ничего.

 

 

 

 

 

 

           

                        ОНО ПРОПИСАНО

 

 

 

Как загнанная память о прошлом

отпылившем «я», оно прописано

теперь в живом беспамятном Париже,

глядит в мансардное окно на окна

колкие их голых одиночеств втроём,

вдвоём, с собой  по одному, включает

синий газ шипучий и ест улиток,

рататуй и затхлый камамбер,

и воет в предвечерний час в тени

морщинистых небес на бутафорскую

луну с растресканной жемчужной

скорлупой соборных фресок, потом

не верит дымным зеркалам, обратными

незрячими глазами сверяя Павловска

ухоженные тропы и шале, где пьют

вселенское густое молоко за здравие

и упокой, потом ложится снова, как

в капкан, в железные леса бессонниц

и более не ждёт предавшего меня

в объятия растительных обоев

и носа за порог отнюдь не кажет,

нахохлившись совой в изношенном

внежанровом халате, и почты

никакой, как в срок иной, не ждёт

ни от кого, о одиночество моё

родное: оно, как оперные мшистые

руины в груди надорванной рапсода,

как кладбище игрушечных слонов

в отколотых руках воспитанных

детей, – оно прописано теперь навек

в живом беспамятном Париже.

 

 

 

 

 

 

 ПО ПРОЧТЕНИИ ДНЕВНИКОВ

  

 

                      Ю.Кублановскому

 

 

 

Давай молчать о Лондонах и

Римах на бывшем русском

языке, о сарацинам преданном

Париже и жалком мире, звёздно-

полосатом, где бьётся рыба

о сальный лёд глобализаторских

безрыбий, об ожлобленье

коктебельском и нью-московских

казино, о танцевальном право-

славии и вымирании Руси,

о встреченном, о гаданном,

о слывшем, об утре дней и вечере

надежд, давай молчать, мой

прошлый друг, о вечном,

о том, что нам отснилось

наяву. Не надо рыпаться: мы не

в формате. Мы не в формате,

слава Богу. Вмерзая в мерзость

существованья, где наша жизнь

случилась ни к чему, давай

молчать так громко и пытливо,

как нас великие когда-то там

учили, на чистом русском языке.

 

 

 

 

 

*    *    *

 

 

 

И всё равно, куда бы я ни шёл,

оснеженною павловской тропой –

по Моховой, Гороховой, Фурштадтской,

Плуталова, Подрезова, по Ординарной –

из тьмы чужбин я выхожу к Неве,

где финский ветер трогает губами

свирели выпуклых мостов,

где шаг крылат, где юн, как паруса

петропольских закатов незакатных.

 

И всё равно, чего бы я ни ждал,

со взором, полным ангелов прощанья,

из века в век, из смерти в смерть

топча гранитный сахар парапетов,

бессмертные меня там ждут друзья,

которым всё ещё не всё равно,

которых я тогда выдумывал влюблённо,

когда они придумали меня

на Моховой, Гороховой, на Ординарной.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)