Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ЧАЙ В ЧЕТВЕРГ

Поэзия

ЧАЙ В ЧЕТВЕРГ

 

 

 

 

*   *   *

 

 

 

 

Как юности далёкий взгляд,

стремимый мимо мира, как

фотографии, не видящие нас

из-за прощальной вспышки,

как волглый взор немых икон

и долы вогнутые снов, так

расступается вода и так

садится утром жизнь на

краешек расшатанного стула

и уверяет нас, что всё-таки

была и даже нас по-своему

любила, водя по ветреным

садам с рассветными

упругими цветами.

 

Смывает зиму вешний глас,

сны подбираются к обрыву,

и почки распирает благодать

в сухой тени сутулистого

тына, а мне себя теперь не

променять на всё, что будет,

есть и было, как фотографии,

глядящие сквозь нас из-за

зеркальной вспышки, как

всё, что не в ходу и не

про нас, и, к счастью, нас

давно и так легко забыло,

как юности далёкий взгляд,

струимый мимо мира.

 

 

 

 

 

 

МУЗЕЙ РОМАНТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ 

 

 

 

                      Тьмы низких истин мне дороже

                      Нас возвышающий обман...

                                            Пушкин

 

 

 

Незаведённые часы и недописанный роман,

как жемчуг бархатной горжетки, как чьи-то

завитки в хрустальных медальонах, клочок

обоев млечно-голубых, где тучный ангел

с факелом дымящим, пейзаж руки великой

Малибран и слепок шопеновских тающих

пальцев под толстенным музейным стеклом,

за коим облака и тёмные огни дрейфуют

в оливковом взоре Жорж Санд, по

адресу 16, рю Шапталь.

 

За арками из возлетающих крон курчавый

затылок королевы Гортензии в савойском

Экс-ле-Бене, глядящей с мёртвым пуделем

в амфитеатр синих грёз и отболевших далей,

за раму в раме преданного сада, где крупы

идиллических коров и дамы, подобные

мраморным музам, и, может быть, закатный

променад в розарии влюблённой Жозефины,

в элизии всех статуй и колонн, по

адресу, что ветер нашептал.

 

Тут бюст усопшего младенца под стражей

кипарисов и мать, что сетует, вживаясь

в замершую жизнь и сладости печали: «мы

свидимся», и ей кивает бюст, кипят немые

небеса под байронической луной, а лестница

сужается и ввинчивает нас, как в первую любовь,

в непревзойдённые часы и недопрожитый

роман, в пейзаж руки великой Малибран,

в святые сны старинного обмана, по

адресу 16, рю Шапталь.

 

 

 

 

                                 18.III.2011. Париж

 

 

 

 

 

 ВЕСЕННЕЕ ЧТЕНИЕ

 

 

 

 

Разрезая страницы ножом костяным,

дочитаю, вживаясь, те книги,

что молчали на полках всю жизнь,

ценя приятность выражения

и усеченье прилагательных цвета

почившей мечты, сквозь

сладкий прах разуверений угожу

в лабиринты молчанья,

чтоб каменеть от крика статуй над

карнизом предутренних снов

и огладить струистые складки их

прореявших мимо хламид,

как опыты в стихах и в прозе,

посланья, смесь и нечто о –

о чём тоскую, что

архаически

люблю.

 

За дымком над пунцовым вареньем

на треногих таганах, отрясая

земные ризы и сливаясь с тенями руин,

с корифеем античного хора

отворяю я окна на север: в синей долине

наитий на кифару дышит

голый ветерок. Бескручинно гуляя

в когда-то сквозь слои

проливного света, пью вселенскую эту 

весну. Разрезая страницы,

долистаю те книги, что прождали

на полках всю жизнь,

как опыты в стихах и в прозе,

сонеты, смесь и нечто о –

о чём не знаю и что

без памяти

люблю.

 

 

 

 

 

 ЮРИЮ КОРБРИНУ, ПОЭТУ И ПОРТРЕТУ

  

 

 

 

Когда отливает несущая на фиг и сущая

волна, риторика, о да, трезва и норовиста,

но ждёшь доверчиво, что из-за стёртого,

обмызганного бесами угла, из-за себя, из-за

меня, объявится повеса и поэт, остатнее же

облетит, как ветошь вчерашних раздумий.

С шейным платком, в мокасинах гусиных,

бритый опасною бритвой Тарковского –

он, элегантно-безысходный, шагнёт со своего

портрета, прикуривая эфемерно на заднике

поздней сирени, которая пахнет разлукой.

 

Лифляндия, Курляндия, Руссляндия –

обид не счесть, подмен не перемерить,

и плещут волны умной нелюбви, и что-то

из штанин упорно достаёт наш непростой

советский человек в пятнистой кепке

демократа из очень дорогого second-hand.

 

А с Юрою, кто с ним не любит беззвучно

отхлебнуть позднебарочного кофе, скажем,

на Замковой улочке? Но какое же было б

блаженство скушать с ним в непроглядном

когда-то, крякнув, живительной водочки,

видя в опрокинутом окне перламутровый

дождик времени, отзановесивший небо и

душу. Самый литовский из русских или же 

самый наоборот, нас подружила нечаянно

Грузия – бредом поэтов, ветром Гомера 

в чающем взоре колхидских коров.

 

 

 

 

 

 СНЕЖНОЕ

 

 

  

Нисходит простодушный снег

на дали смятые, на выпуклую близь,

а за душой святая пустота,

и коли медный грошик обронить,

не долетит до отступающего тла

ни послезавтра, ни позавчера, ни

в опрокинутое ныне, где льётся

блоковское снежное вино 

за колокольчик, канувший

впотьмах.

 

А в оны дни никто не позвонит

из никогда, как в скользкий

срок самоубийств, и не черкнёт

хоть пару зачерствевших строк

из громких сквозняков небытия,

из омутов немых, что не сомкнутся

в глазное дно икон.

 

И в оны дни никто не вспомнится

за вогнутым углом и не забудется

на гаснущей дорожке, струимой от

незнаний наугад и время лишь

от времени – из счастья быть

или не быть в свой праведный

черёд кружений и пустот, 

в безбрежно снежный час,

что метит сквозь

и мимо.

 

 

 

 

 

 ПРОШЛЫЙ СОН

 

 

  

 

                      Я чувствую облегчение от бремени настоящего,

                      которое, как свинец, лежит на сердце.

                                                       К.Батюшков

 

 

 

Потоп великих вод в безлюдном городе,

похоже, в первопрестольной, остался лишь облый

островок, где мы с мамой и бабушкой, но я их

совсем не знаю.

А волны вздуваются вкруг, серо-зелёные и

айвазовские, и наползают, но мне не страшно,

я наблюдаю.

Бабуся зачем-то подходит прямо к круглому краю.

Кричу, не обернулась. А справа две верхушки:

витая, с крестом, того самого храма и чего-то ещё,

ни на что не похожего.

Хляби стремительно всё сокрывают, и я уже

один. Доплываю до близкой фанерной башенки,

последней над водой,

карабкаюсь, вставляя босые и скользкие ноги

в дыры-окошки, смотрю на безмолвные вздутые

волны, атласные, серо-зелёные, и не удивляюсь,

что не страшусь,

и – выплываю

из света

снов

...

 

 

 

 

 

 

 

 

ЧАЙ В ЧЕТВЕРГ

 

 

           Соне Ардашниковой

 

 

Под доцветающими кронами

мы пьём с тобой зелёный чай.

Париж куда-то там спешит, давно

в себя не веря, в беседе больше

знойных зим, чем допустимо по

прогнозу. Уносят всё. Над гладью

тротуара дрейфует наш последний

стол, и странники времён к нему

улыбчиво подсели. Пора прощаться,

милый друг, и торопиться недвижимо.

У нас ещё столько доделанных дел

в стране, которой нет, и столько

бабочек вспорхнёт на золотой

игле, и праведный ветер над краем

обнимет: у нас ещё всё позади.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)