Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ПАРАФРАЗ

Поэзия

ПАРАФРАЗ

 

 

ПОСВЯЩЕНИЕ КОЗЛОВСКОМУ

 

 

 

Влачить в пыли осмеянные

крылья, «в долине слёз как тень

блуждая», являясь лишь на мёртвых

юбилеях с лицом блаженного пред

детским хором, нести задутую свечу

вселенского заката и петь как бог

Бетховена и Баха в годину открыванья

ртов у отключённых микрофонов,

и Пушкина качаловски вдыхать,

и выпевать по-тютчевски «я встретил»,

когда всё продано и предано, когда

подменено и отлучают от русского

русских, и Джоном рядится

обжуленный Иван.

 

«И сколько нет теперь в живых, тогда

весёлых, молодых...» Всех пережить,

всех перепеть, глядеть вослед

тех Ленских-Лемешевых-Лелей, и

лебединый прах Неждановой крестить,

отпеть Обухову, отплывшую из

Крыма в тот невечерний

синий звон.

 

«Не пылит дорога, не дрожат листы...

Подожди немного, отдохнёшь и ты».

И Вертером, бледнея, выходить на ту,

сквозящую дорогу: «О, не буди меня,

дыхание весны. О, не...» И петь, 

и петь, и жить, всё жить, за тенью

безутешного Орфея «в долине слёз

как тень блуждая, в долине той, где

дышит всё тоской», пронзая темь

молниевидно лазоревым крылом:

«Отец мой – Парсифаль,

Богом венчааанный,

я – Ло-о-о-эн-грин,

святыни той

посол!»

 

 

 

 

 

 

ТРУБА                     

 

 

 

 

Ласкает волосы вскользь юный ветерок,

захлопнутые веки, и медное чело небрежно

целует убывающее солнце в мой самый-самый

некий вечер.

Мне снится гулкая пустая явь в стеклянном

сне сентябрьского сада, а ветхий шорох крон

вновь сетует на то, чего не вспомнит и

о чём не чает.

По мостику верёвочному дней я прохожу

бочком в стихи сквозь ветошь прошлых облаков

и гроздья взглядов зазеркальных, где так мешают

стёртые слова

и пламя, забранное в окна. Я тут не местный,

никакой, мне сладко в этом шатком мире стоять

у стоечки пивной и верить талою душой, что

это всё когда-то

было, что сей калейдоскоп служил подзорною

трубой во штилях и пучине, и я любил вас, как

умел, но всё же пуще жизни, иль как уж там,

иль как уж там осколочки

сложились.

 

 

 

 

 БОГЕМСКИЙ ВЕТЕР

 

 

 

 

Он омывает гравюрные холмы,

в благих веках почившие вулканы,

как парус юности, что нёс меня

сюда, увязшего вихрастой головой

в пинакотеке всемирной истории,

меж Рудольфом и Валленштейном,

он обнимает дворики с цветистым

палисадом, скамьёй и сонной кисою

в затюленном окне, куда не входит

даже смерть, не вытерев трухлявую

стопу о ёжисто-приветный коврик,

где сладко тянет Карел Готт

всё ту же писничку о гладкой

ласке к глупой Ганке и к Петре

ветреной, где вафельки-оплатки

и виничко подчас вкушают

бабичка и дедичек – за Пана

Бога, непогоду и злую сладость

бытия. Он овевает ту страницу,

что тянет прошлым позапрошлым,

как ряской заводей подлунных,

и в нём германскую уютность,

ах, в нём славянскую округлость,

стирая слёзы снов подводных,

свербит цыганская тоска,

как парус юности, что нёс меня

сюда, увязшего вихрастой головой

в гряде гравюрных тех холмов,

меж Рудольфом и Валленштейном.

 

 

 

 

 

ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ

 

 

 

                      Айдару Хусаинову

 

 

И всё равно в Уфе, как зимы ни скользят

по квадратеющему кругу, нашариваю

старый выключатель, потрезву и попьяну,

за дверью, где он был, и форточку ищу,

где юность небо забирала разинутой

ноздрёю жеребёнка над синей батареей,

к которой, как тогда,

не прикоснуться.

 

Угол Ленина иль Карла Маркса, дымок

над Башнефтегазо-гидроневедомочем,

гранитный банк с надувным Дед-Морозом

на кровле, мотаемым ветрами демократий,

и господин-товарищ, ведомый раздутым

портфелем, сморкается сплеча на серые

ступени, давая наглядно понять: здесь

ничего не изменилось с ответственных времён,

когда страна подтиралась центральными и

областными газетами.

 

И в утро первое, сощурясь, прохожу

я снежной улочкой оплавленного детства,

где мучимая астмою старуха, под сенью

нескончаемого лета, когда-то попросила

из окна у некурящего меня: дай, мальчик,

сигарету. И где она теперь? Ну, ясно: там,

где выключатель. И всё же –

где она?

 

 

 

 

 

 

НЕУЖЕЛИ

 

 

 

 

 

«Господь мой, если грешен

я...» О, неужели кто-то без

меня влетит по снегу в Малый

оперный и станет слушать,

как рьяное сопрано сорвалось

в незрячих трелях Иоланты и

как волхвует бас загробный:

«Перед Тобой готов во прахе

пасть я...»? И неужели выйдет

некто, так молодо и неумело,

безлюдным переулком моих

полуденных ночей, где вечно

ждут объятий ветры, на

талый, на цареубийственный

Екатерининский канал?

«О Боже, сжалься надо мной!»

И неужели я не буду со мною

тут, спина к спине, под этой

кровельною льдиной, что за

спиной, как сколок города

и мира, в последний снег

с литаврами сорвалась, под

этим небом чёрно-белым,

где кто-то вымолил меня?

 

 

 

 

 

 

 

 

ПАМЯТИ ПТИЧКИ

 

 

 

 

Она пришла и за тобой, скрутила лапки

и опрокинула на спину. Раз-два, и нет

лазурного Коко. Ты сам к нам прилетел

почившим летом, сел на руку, чирикнул и

остался. Как вы кричали с жёлтой Катей,

вцепившись в сетку на окне, наперебой

о вечном лете и счастье быть в сей миг

любимым и пернатым. Мой старенький

волнистый попугайчик, слетевший с неба,

взявшего тебя, нам ведомо, что будет:

не будет ничего, не станет никого, чтобы

клевать зерно и рвать салатный лист

в твоей большой настенной клетке, где ты

до смерти устал от смерти, столкнувшей

с жёрдочки тебя, нецепкого, под вечер.

И вот, как тот державинский снигирь

во сморщенных веках, ты заводишь нам

песню военну про гром немой побед

и ретирад, про тени тень, про пух и прах

под небом бывших, сущих и грядущих.

 

 

 

 

 

 

 

ПАРАФРАЗ НА ТЮТЧЕВСКУЮ ТЕМУ

 

 

 

 

Окно в окне и сизый дождь

по крыше, да небо рваное Парижа.

Сижу задумчив и один. Ни ожидания

тебе, ни сожаленья, ни даже тени

прошлых вздохов. Пройдёт оно,

как всё прошло. Смеются на ночь

призраки соседей, а в полдень плачут

их заводные канарейки. На лестнице

курят прилежно подростки, играя

в грязные слова. Что ж негодует

человек, сей злак земной? И всё равно,

что жизнь изжита, и чрез черствеющую

грудь небольно капают минутные часы,

и ходит едкий дым над милым

пепелищем. Былое – было ли когда?

Что ныне – будет ли всегда?..

Я вышел на обратную долину, неся

в глазах зеркальные холмы, окно

в окне да сизый дождь по крыше

под рваным небом мёртвых

городов. И снова будет всё, что

есть, и онеменье вдохновенья,

и вещий тухнущий камин, и то,

пошто так нежно снилось

проливное, молодое, растакое что-

нибудь. И всё сокроет снег седой,

и всё сотрут пески, но ты,

мой бедный, бледный

цвет...

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)