Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

Поэзия

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

 


ПРЕЛЮДИЯ

 

 

И заехал в последние дали той страны,

где бушующий май,

где признали меня только птицы, только

лица, которые звал,

и сошёл на пустом полустанке, где луга

лобызают плюсну,

где заклеен конверт злой печали, что

ночами писала из зим.

Без буфета, названья, без карты – там, где

выйти вовек не посмел,

где за музыкой дышит молчанье и за небом

не видно земли,

где и в далях заветные дали, где сливаются

долгие взгляды – там, где

жизнью кончается

жизнь.

 

2002, Богемия

 

 

 

  

 

Париж: «Мою мансарду ранил ураган...»

 

 

  

 

                                                             УРОК

 

  

                                           На тройку вымучишь заданье.

                                                 Уйдёт причал, исполнится  завет,

                                           коль покидал обитель ветра

                                                 всего на искупительную быль

                                           и ризу, обожжённую виденьем,  за

                                                 ризой распластал

                                                 у стоп нагих.

 

                                           Когда тебя в тебе не станет,

                                                 когда луна и след оплавит,

                                           то будешь, то пребудешь наконец.

                                                 И выбелят твою главу

                                           из рыхлых сонников прилежно,

                                                 и в прах 

                                           эфир перстом иль вздохом

                                                 замесят снова

                                                 в долине слёз.                                             

   

                                                    27.III.1997. Поезд Лондон-Париж                                       

 

   

  

 

 

              СЕНТЯБРЬ

 

 

I.

 

Уж не на кого злиться и некому

пенять; ни ревновать, ни тяготиться

уж некем, и случись

сюда мне запоздно вернуться –

черно окно моей мансарды, и

лишь на ящике почтовом

упрёком имя робкое твоё.

 

                                        

 

II.

 

Как долго-долго ни идти, я всё равно

приближусь к дому,

пустому в этот час судьбы,

и с этого – почти непоправимо.

 

Раскрою дверь, раздену тень

недогадавшегося тела и, загребая

в выцветшую ночь, не променяю тишь

и жуть на звёзды вашего удела.

 

                                    IX.1991. Париж                 

 

                    

                             

 

                  *    *    *

 

 

Как к тебе, в мою ночную скуку

Не придут под вечер в октябре,

На глаза медлительную руку

Не возложат, как в медвяном сне.

 

Не внесут – от немощи ль, от силы –

На ладонях скользкие сердца:

Дверь не заперта к ночи постылой,

Но помечена знаком креста.

 

Тянет шлях до тупого рассвета,

Зачернела душа на свече.

Не молиться мне памятью лета:

Лето молится только весне.

 

  

                         16.Х.1993. Париж

 

                                  

          

 

                  *    *    *

 

 

И качает.

Просто так. Златоструйная глубь

распирает виски, и благой

ветерок занывает. Только мы

ни при чём. До сих пор. И

с тех пор, как обол чужаку

променяли.

                            Кто в бессониях

         ртуть раскатил, тому пухом

        и прахом рачительный клир

                        днём опять облака

                       зачехляет. Посреди

   ничего запевает кромешностей

                                      взвесь. И –

                                             качает.

 

  

                    14.VIII.1994. Париж

 

 

 

           

 

 

                 ГОД ЛЮБВИ

 

  

Твой год полуденной любви (а мой –

полночной): стекает

с пальцев мёд свечи, и губы –

почкой недомилованной весны, и ...

(многоточье).

                        Зевает

зритель в пыльной тьме – мы

непорочны, как на

качелях Фрагонара – отмах барочный,

и ангел-друг назначит нам

пустую кару:

                      любовь расскажет о

любви вновь на атласных простынях

или на нарах под гул

необратимых снов (а с явью туго),

чтоб мы душа

                         к душе

                                      легли

                                      на штабелях

                                      шестого круга.

 

  

                           2.III.1996. Париж

 

 

 

 

 

 

 

         ПЛАТЬЕ  SISSI

 

  

Когда я обживусь

             в вивальдиевых ларго,

когда перелицуюсь

             всей облачной изнанкой,

мой брат, апрельский

             ветер, откроет мне

фигуры кармического танго

             и вальса преисподней.

 

Свод мается

             воскресный, как блик

на блёстке платья,

             распятого музейщиком

в витрине образцово:

             императрица Австрии и

королева Венгрии

             в нём неким венгром или

             мною старательно

             заколота.

  

                    3.III.1996. Париж

 

 

 

  

 

                *    *    *

 

  

А в этой жизни вякают часы:

она проходит, и нам её

с тобой не промахнуть на вездеходе.

Как тошно утром, как светло

ночами. Какая сволочь от души

нам подливает то винца,

а то – спитого чаю. Всё

в доле лютой немота, но всё –

дорога, и каждый небу задолжал

по сну невинному с прологом –

пусть даже те, чьё так давно-давно-

давно забито горло дёрном. А

в этой жизни тявкают часы:

со вздохом тёмным мы их заводим

и вспоминаем умиленно, что так

несчастны, так одиноки.

 

  

                        7.III.1996. Париж

 

 

 

 

  

 

           НА АРЕСТ ДРУГА

 

 

Бывают дни великой

         ночи и ночь – непрожитого

дня. Последний виски

         нам вечность прочил, но ты –

в остроге, моя невинность, а

         я на айсберге диванном

вплываю в ледовитые

         поля.

                  Бессонье? сны? витийной

строчки и зень, и скань, а

         в горнем тремоло «прощай»?

Префекту вшивого Парижа:

         – Вас, вашу мать и иже с ними ...

вам отпускаю, земная

         шваль.

 

                        16.IV.1996. Париж

 

 

 

 

          ПАМЯТИ ПАПЫ

 

 

Сей срок разительных ненастий, и

пеней полон сжатый рот,

а полдень утверждает в том, что чем

черней в пироге этой, тем радужней

в гондоле той,

                         тем мельче след и

сон летучей, а в зеркала –

просторней лаз,

                            что детство

корчится в падучей, когда

померкнет отчий глаз.

 

                           21.IV.1996. Париж

 

 

 

  

 

             *    *    *

 

 

Только пьянки и похмелья,

Только лет падучий лёт.

Где там вздохи? Что там пени?

Губы стянет тонкий лёд.

 

В грязной мгле не доползти

До весны обетованной.

Видно, стали кашей манной

Али клёцками мозги.

 

Из ресниц вязать не станем

Впрок морского узелка.

Лучше сходим к сизым дядям

Пену слизывать с пивка.

 

Лучше снова по Парижу

За слюнявою тоской

Три пуда душевной грыжи

Потаскаем за собой.

 

И на нас, нежнее неги,

Льдинкой ляжет поцелуй,

Нечто к нам из пенных струй

Пустит лунные побеги.

 

Губы стянет тонкий лёд.

Что там вздохи? Где там пени?

Только лет падучий лёт,

Только пьянки и похмелья.

   

                     23.V.1996. Париж  

                       

 

  

 

 

              *    *    *

         

 

Прощай, диван! Свидетель

ратный метаний зряшных,

сущих бед семи отчаливших

в обратно неадекватно

зрелых лет.

                    Прощай, ухабный

остров ватный, поспешник

сумеречных клятв и незадачливой

измены, что под иконами

моими тебя измяла

в оный час. Прости,

                                   чернец,

прощай, похабник. Скрипучий

плот во хлябях нежащих

ристалищ и ялик сплюнутой

тоски. Как остов бешеной

бурёнки, привален ты

                                  к сырой стене.

В чистилище моей мансарды

зелёный монстр бархатистый

теперь круглит нетёртые бока, и на

серебряном асфальте след твой

                                 простыл. Прости.

 

                     12.IX.1996. Париж

 

 

     

 

               КУПЛЕТ

 

  

Рыщет ветер – мохнатый зверь.

Делать что мне с собой теперь?

Может, робко пойти в кино?

Может, сходу порхнуть в окно,

Чтоб шампанским взошла душа,

Что так любит, любовь, тебя?

 

Ветер видел подлёдный свет,

Ветер вспомнит, что смерти нет.

...Вот и я позаплёл стишки,

На которых висят кишки,

И по трём рубежам изголовья

Запевает мне голос безмолвья.

  

                        3.XII.1996. Париж

 

   

  

 

 

              ШКОЛА

 

  

Мне оный день даёт урок

и снова ставит носом в угол

(я троечник: легко и любо),

мне стадо оборотней-пугал

ревниво кажет на порог.

 

Твердит чернец, пыхтит угодник

над камнем в Божий огород:

плохиш терзает треугольник

(давно попахивает полдник),

отличник пёрышко сосёт.

 

А взгляд не вырвать из окна,

где та ладья над вешней тучей

и тот удел, где ветры круче,

где жук завис над дымной кучей,

полакомей отведать норовя.

  

                      14.III.1997. Париж

 

   

  

 

                 *    *    *

 

  

                              Вам всем, с кем ветру по пути,

                              за вальс сердец внемлю:

                              кто населяет грудь, кто тьму,

                              кто сгинул днесь в пыли.

                              Всем вам, с кем пел и плыл

                              морями грёз и зыбких бдений,

                              меня из мира молча отпустить

                              в мир, что тогда из снов приветил,

                              когда по свету всуе куролесил,

                              чтоб мир мирами населить. 

 

                                 4.IV.1997. Самолёт Москва-Париж

 

 

                            

         

 

 

                                   ОДА ОДИОЗНАЯ

 

                 

                       В «Русской мысли», ах, в «Русской мысли»

                       Очень русская зреет мысль,

                       Вести с родины были да скисли,

                       Ватиканских вестей – завались.

 

                       Тут анализы, там некрологи,

                       Здесь оракулы и истецы,

                       Кажут гении-недотроги

                       Про свои неподкупные сны.

 

                       А поэзия – поэтична.

                       Это просто метро на Парнас.

                       Проза жёстка и прозаична.

                       Спи спокойно, товарищ Пегас.

 

                       О, твердыня любви униатской,

                       Приложеньем своим поделись.

                       ЦРУ с КГБ в спазме братства.

                       «Солидарнощщщь», за нас помолись.

 

                       Пагубь слева! Опасность справа!

                       Посреди Интернет!.. Берегись!..

 

                       Я люблю тебя, мы-ы-ы-ысль,

                       И надеюсь, ты тоньше не стала. 

  

                                          31.V.1997. Париж

 

 

 

 

 

 

                                                 VOYAGE IMMOBILE*

 

  

 

                                         Птицы счастья во сне деревянном

                                       Убывают в безмолвный край,

                                       Где он кружит, мой ангел медвяный,

                                       Над страною по имени май.

 

                                       Катит ветер дозвёздные волны,

                                       И душа распласталась в полёт.

                                       Глянет полдень в окно, и невольно

                                       Возмурлычит почиющий кот.

 

                                       Всех пожитков – твой вздох на дорогу.

                                       Всех заливов подлунных стекло.

                                       Отрывай же крылатую ногу

                                       От порога и – грудь на весло.

 

                                       Как мосты, опрокинут в покое.

                                       Утлый ялик в ресницы отплыл.

                                       Вот и ты не перечишь: такое

                                       Всякий ветер со всяким творил.

 

                                                                     31.V.1997. Париж                      

                             

                  

               ______________________________

               * Неподвижное путешествие (фр.).

 

 

  

 

         СТАМБУЛ

 

  

В бирюзовом султанате

Сулейман Великолепный

вечно булькает кальяном,

так же голодны собаки,

так же ракия мутна,

и громадны тараканы

под луною непомерной

на дооблачных тюках,

так же целится Айя-София

в изумруднейший парадиз.

 

Промтоварно-ширпотребный,

хамовато-зубоскальный,

вороватый Чуркестан

вам по-русски предлагает

за пожёванные лиры

не гашиш, так анашу,

не по-киевски котлету,

так «путёвую» Наташу –

нашу плоть на распродаже, –

но, конечно, от души.

  

                          VII.1997

 

 

  

 

               ТУРЕЦКИЙ АВГУСТ

 

 

Над соляной пустыней озера зависнет снежным

островом мираж.

                              С роднёй прокатят

в « кадиллаках » напрокат свежеобрезанные

отроки, подобные лакомым сдобам с глазурью и

изюмом, и чарку ракии в раю своём

сапфирно-изумрудном любовно опрокинет

Ататюрк: буль-буль, и гюле-гюле*.

                                                             Набухнет под

серебряным ковром гробница дервиша с чалмою, и

чаем яблочным – сквозь адский смрад носков

пейзанских, – свернувшись в перламутровом

ларце, повеет борода святая.

                                                 И будет

ластиться эгейская лазурь и бирюза – сквозь

бархатные хляби, и станут русофилы-журавли –

в стерне седой раздумчиво шагать, пока предвечный

хор цикад звенит в серебряных оливах: «велик

Аллах, велииик...» – до первой крови смертного заката

на Мармаре, где, мраморны, где, мармеладны,

струятся Принцевы в томленьях острова.

                                               

                                                       1.VIII.1997. Бодрум

 

 ______________________                                                      

* До свиданья (тур.).                                  

 

                                               

   

  

 

    К. Д. ПОМЕРАНЦЕВУ

 

                

                      

   Редеет явь, сникает ветер,

   Давно октябрь жуёт листву,

   И я тащусь в угодья смерти

   Послушать вашу тишину,

 

   За что-то впрок благодарить,

   Искать прощенья, не лукавя,

   И за забором валким рая

   Учуять детства дух: карбид.

 

   Читали мы от Иоанна

   Той печи, что вас сожрала.

   Слюнявый дым стал полупьяным :

   Юдоль до краешку лила.

 

   А те, а там сосут «Дюшес»,

   Где нас коты мурлыча встретят.

   Я к вам забрёл на Пер-Лашез

   Послушать ваш янтарный ветер.

  

                         26.Х.1997. Париж

 

  

  

 

 

        ВИВАЛЬДИ, или УДОВОЛЬСТВИЕ

 

  

Утро. В парижской мансарде, грешный,

я брился, слушая бодрый концерт «Il piacere».

За тонкой стенкой пружины заскрипели почти

что в такт, и к финалу второго аллегро

соседка взвыла  звероподобно и

возмычал сосед.

                            И вспомнила душа, как в опере

отшедшей задёргивались занавески лож, как

сыпались потом из них в партер

плебейский куплеты и весомые плевки, как из

каналов шёлковых, зловонных вылавливали

по утрам младенцев вздутые тельца

крюками.

                Теперь он спит, тщедушнейший

астматик, в промозгло чуждой Вене

на нищем кладбище больничном. Так

вой, сосед, вопи, соседка, на карнавале

Рыжего Аббата: под клавесин

тоски, под флейту ласки

                                          мы выплываем

в зимнюю лагуну

                              послушать посторгазменное

                              ларго.

Кому-то скверно, кому-то славно, но

всё как должно, да, всё как надо у водопада

блаженств барочных – во всех отыгранных,

отлюбленных, во всех

                                       нанизанных мирах.

                                         

                                        9.II.1998. Париж

                     

                         

 

 

 

            ПРИЗЕМЛЕНИЕ

 

  

Этот вечер – пустой и прозрачный,

как протянутая рука,

эти ангелы в кукольной Праге,

эти кролики в Руасси, этот

я в филигранной печали –

эмигрант незабудкой души и

натёртою вздохами кожей – на

закатной июльской земле.

 

                         30.VII.1998. Париж                                          

           

 

                                                     

 

                  

                   

                  В МЕТРО

 

                 

            Не правда ли, скорее

         сад, который равнодушно

      пересекает белый кот?

 

            Не правда ли, скорей

         река, влекущая чешуйки

     обугленной закатами листвы?

 

           Вороний грай и сети снов,

      а далей близь и близи зыбкой даль,

   не правда ли? Скорее.

 

                                 Х.1999. Париж

 

 

 

  

 

                    *    *    *

                        ...И рухнет вся моя мансарда

                              С её мансардным барахлом.

                                               К.Д.Померанцев

 

 

 

Мою мансарду ранил ураган

конца двадцатого

столетья. Расплылись письма

и слиплись взгляды фотографий

любимых, посторонних и врагов,

великих городов набухли виды

и насмерть захлебнулся телефон

далёкими родными голосами.

И лишь на блоковском челе

шершавом означилось прозрачное

лобзанье тысячелетия иного

от Твоего, о Боже, Рождества.

 

                            I.2000. Париж

 

 

 

  

                *    *    *

 

  

Автобус в Прагу по кольцевой

минует мягко под Парижем три

дортуара, безлюдный стадион

и кладбище. На кладбище

хоронят. Он, может быть,

студент или спортсмен. Он,

может быть, она. Над Сеной

торчит китайский павильон. А

на дворе год номер ноль и

энный век, когда, как в прошлый,

мне верит из садов святого лета

любовь, что верю. Верю,

что люблю, – в автобусе, что мягко

катит в Прагу по кольцевой.

       

                           4.II.2000. Париж

 

 

 

  

*    *    *

 

 

В толпе – чей

ищет взгляд, тому темно

и лихо в долине

гулкой слёз в сей миг

необратимый.

 

Чей лёгок

шаг земной, в себя

лишь смотрит тот,

как в воду,

и слепо ищут взор

мерцающий

его.

 

4.II.2000. Страсбург

 

 

 

                                               

  

 

                     *    *    *

 

 

Среди ристалища астрального ветров

и скользких бездн немого океана,

за далью, поглощённой зёвом далей

и умощённой медовой кантиленою

сирен, плывёт в луче безвестный

островок, где на песке размыто «мой

родной», а после точки стёртой – «Мама».

  

                                      4.II.2000. Где-то

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)