Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / РОДНЫЕ ЛЮДИ

Поэзия

РОДНЫЕ ЛЮДИ

 

 

 

 

 

 

ПО ПРОЧТЕНИИ ДНЕВНИКОВ

 

 

                      Ю.Кублановскому

 

 

 

Давай молчать о Лондонах и

Римах на бывшем русском

языке, о сарацинам преданном

Париже и жалком мире, звёздно-

полосатом, где бьётся рыба

о сальный лёд глобализаторских

безрыбий, об ожлобленье

коктебельском и нью-московских

казино, о танцевальном право-

славии и вымирании Руси,

о встреченном, о гаданном,

о слывшем, об утре дней и вечере

надежд, давай молчать, мой

прошлый друг, о вечном,

о том, что нам отснилось

наяву. Не надо рыпаться: мы не

в формате. Мы не в формате,

слава Богу. Вмерзая в мерзость

существованья, где наша жизнь

случилась ни к чему, давай

молчать так громко и пытливо,

как нас великие когда-то там

учили, на чистом русском языке.

 

 

 

 

 

 

ДИПТИХ ФЕВРАЛЯ

 

 

 

I.

 

 

Из пустоты я извлекаю себя, вставляя

нехотя в подрамник утра,

в порожний полдень и вечер, тающий

в теснинах полой ночи.

Как все, бестрепетно я утекаю сквозь

собственные пальцы

в песок иль в снег, и дышит мне в затылок

безбрежное-безбожное-

безглазое ничто из полости развоплощений,

и след бы чем-нибудь

забыться, да жаль, не вспомнить ничего,

да жаль, не жаль уж

никого. Ах, полноте, пустое... Тогда я

за руку беру себя

и вывожу прилежно жить, укладываю

спать и кофием опять

пою в положенный неверный час, когда

целуют в губы пустоту

и улыбаются, уставившись куда-то, чему

неведомо, неведомо кому.

 

 

 

 

II.

 

 

                      Какая боль и грусть – в надежде

                      Ещё одну весну узнать!

                                            Бунин

 

 

Я иду февральскими снегами

по обратным невзрослым

следам. Я читаю неспешный

роман о великой истлевшей

певице, посетившей в карете

возврата сей в беспамятство

втоптанный мир. Скоро будет

весна, скоро будет всегда, и

голодный тот лебедь на Эльбе

вынет вовремя лирную выю

из опрокинутой в небо воды,

и расплывутся по заводям

утки тихими парами, оборвав

нищий гвалт под кряжистыми

зимними мостами. А пока

февральскими снегами я бреду

по обратным следам и читаю

невзрослую книгу о том,

чего, о том, кого,

о том, во что –

увы и ах.

 

 

 

 

 

 

ПАМЯТИ ИРИНЫ АРХИПОВОЙ

 

 

 

 

Помню платье зелёного бархата,

филармония, рокот органный, и

в хрусталях, меж снежными

колоннами, Агнец Божий

безбожно дрожит...

Париж, та надпись на пластинке,

а ей в подарок Куперен:

«Ирина Константиновна, нет

слов, а так хотелось...»

И снова Мойка в январях

певца любви, певца своей печали,

Капелла гулкая, и с чаем мёд,

её антракт в глубоком кресле.

«Нет, я не в голосе. Ну что вы

говорите?!.. Не летит.

А я вас помню...»

Я только раз орал на свете

«браво», и то, должно быть,

про себя, пока бежали по спине

бессмертные мурашки

и падала сквозь всю пустую

вечность густая неразбитая

слеза – на филармонию,

зелёный бархат, на роковой

наплыв органный и Агнца

Божьего в дрожащих

хрусталях.

 

 

 

 

 

 

В ТОТ ЧАС

 

 

 

 

В тот час июньского дождя

я брёл по улице, ведущей вниз,

к невидимой реке. Навстречу

мне летучим шагом всходила

юность, спешащая куда-то, не

спеша. Она смотрела вдаль,

не улыбаясь, распахнутым

нежадным взглядом. На ней была

рубашка невспоминаемого цвета

и такие же брюки, широкий зонт

над головой, но провисшая синяя

зелень не обронила на него

ни капли. Мы поравнялись, и я

навеки заключил её в пустую раму

взгляда, она глядела сквозь и мимо,

недвижно и неспешно проходя

и оставляя меня одного на мокром

зазеркальном тротуаре. Как

в стареньком кино, сквозь

изморось мелькающих царапин,

я посмотрел ей вслед, на спину

неразгаданного цвета, и вниз пошёл,

к невидимой реке, которая меня

бесстрастно утянула. В тот час

июньского дождя я не был юн

и старым отродясь не стану,

в тот час я помнить позабыл,

куда иду и, главное, зачем.

 

 

 

 

 

 

АЭРОПОРТ

 

 

 

Все люди, по виду, славные и

говорят по-русски, все лица

вроде бы понятны, все жесты,

кажется, родны, и дети носятся

по-детски, теряя с крыльев

синий пух, а походки, па за па,

отрешённо исполняют тот же

танец жадной жизни. О Боже,

как я мог оставить всё это, это,

это ну хоть на сколько-то-нибудь?

О Боже, что мне делать тут?

Взмывает серый самолёт, ревя и

содрогаясь, я сплю, не спя, я жду,

не ждя, ворочаясь в последнем

небе, и алюминиевые тени

безвинно льнут к плечу.

 

 

 

 

 

 

ИДОЛЫ

 

 

 

Не Карузо вовсе и отнюдь не Патти,

опадают-умирают обесцвеченные

идолы от финальных передозировок,

их погребают, не погребая, в золотых

гробах, обращая в белый ореол

грязь и мразь их профуканной жизни

и крутя недолеткам с проколотой

кольцами татуированной плотью 

их полоумно запетые песенки то

в штампованном Гонконге, то на

нашей, уже не краснеющей площади,

и херувимы на карнизах с сизарями

и на балконах с кошками молчат,

как заговорщики, оставляя нам право

выбора, и мы выбираем их – тех,

которых нам выбрали, всё равно,

расцвеченных ли идолов или

демонов в форме защитного цвета,

даже если они вопиют из загробья

оглохшего: I’m bad, I’m bad!* – и

трясёмся, и воем под их полоумные

песенки, и хороним себя живыми

в их пустых повапленных гробах.                                

 

 

 

________________________________

*Я плохой, я плохой! (англ.).

 

 

 

 

 

 

 

 

АПРЕЛЬСКИЕ РИФМЫ

 

 

 

 

Немного медленной весны во изголовие.

Лохматых птиц слепой полёт и

приводнение.

Немного ветра и волны, как послесловия.

 

Земля срывается в глазах,

синее пение.

Я принимаю ту игру, но

при условии.

 

Сверни за мной в последний сад, в стихо-

творение,

в аркады голых колоннад, где снов

биение.

 

Немного медленной волны во изголовие.

Забытых лиц недвижный лёт и

приземление.

Немного ветра и весны, как предисловия.

 

 

 

 

 

 

 

РОДНЫЕ ЛЮДИ

 

 

 

 

Родные люди, как в том

предутреннем кино, мы вечно

молоды в глазах друг друга,

знакомы нам переливы наших

голосов до лучика текучего,

до ранящей песчинки, мы снова

ветрены, удачливы, здоровы

в обратном взоре, и наши дали

кипят надеждой, сулят нам встречи

под сенью вёсен, где тропы робко

влекут к рассветам родные

лица, родные тени.

 

Ручные боги в теснинах круга,

друг другу снова на Новый год

иль в срок рождений мы нежно

дарим некий вздор и поминаем

сплывший мир, который был

скромней, добрей и человечней,

а ныне полнит утробу прорвы,

но наши песни ещё нас помнят,

ещё нам верят за рваной пеленою

расставаний, на перекрёстке тех

перепутий, где мы и молоды, 

и живы, родные люди

в глазах друг друга.

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)