Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / ВЕТЕР СОЗЕРЦАНИЙ. Тот свет

Поэзия

ВЕТЕР СОЗЕРЦАНИЙ. Тот свет

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦИКЛА

 

 

 

  

             РАССКАЗЫ БАБУШКИ

 

                        Спасибо, спасибо тешившим нас в нашей молодости,

вспомним их в их старости и, часто бывав у них во

дни веселий, теперь хотя изредка посетим их во время

престарения, одиночества и прискорбий сердечных.

 

                                                       Внук (Д.Благово)

 

 

I. О-ДЕ-КОЛОН

 

 

О-де-колон, о-де-лаванд, о-де-ла-рен-д’Онгри (то бишь

«венгерской водкой») душилась я, а цвет любила

«горлышко пижона», но более ещё – grenouille évanouie

(«лягушка в обмороке» значит). Ты бабушку сбиваешь!..

То, может, притчилось иль возводили несодеянность

такую: Герардова племянника постами заморила, и он

зачах. А на балах являлась очень даже авантажной. Князь

Сергей, внучатый брат по бабушке Евпраксии, был не

последней руки любезник и шаркун, хоть мотишка

изрядный, но не бывал в чинах, ни в случае особом.

Он нашивал рисованные всё жилеты с сюжетами

по белому атласу и пуговицы сплошь с изображеньем

на кости, эмали и по перламутру, предорогие, величиной

с пятак; а как пошло сукно, теперь ни пудры, ни белья,

ни кружев не ищи! Тогда в большом употреблении

по бархату бывало рисованье: экраны для каминов,

ридикюли, ширмы, мебель – всё размалёвано, мон шер,

и в лучшем виде. Теперь всё это в кладных, в рухлядных

палатах. Все пудрились, румянились, и не видали ни

жёлтых, ни зелёных лиц, как ныне. В мои года младыя

прелестниц писаных не счесть бывало, но Настя, Настя

Каковинская! Мала, худа, но ни вокруг кого на всех

балах не вилось столько мотыльков, как возле этого

розанчика, поверь. В больших весёлостях живали!

Для барышень своих держала я по два белых платья,

мелкой мушкой да горошком, серебряною, значит, битью

по шёлковому тюлю, и дымковые два – уж ежли вдруг

и царская фамилия который осчастливит бал... Вот

вспомнился Барыков, наш сосед по Веневу, жена его,

покойница Телегина Настасья. Когда женился, ей

не было одиннадцати лет... В приданое, подумай-ка,

ей отпустили кукол! Три сына, девять дочерей из

осемнадцати детей-то их достигли совершенных

лет. Да, внучек, жили-жили – не тужили, что имели –

берегли. И жизнью во всю жизнь не смели тяготиться.

Гнушались лицедейств, позорищ театральных. Никто б

не смел внушать понятий скотских о Боге, о Царе!

И кушали во славу Божью всё, что ни подадут, и этим

очень сами утешались и тешили весь век других...

Теперь и яблок этих нет, поди: ни длинной «мордочки»

моей любимой, ни круглого и плоского «звонка»...

Мельчает скоро век, и знаю: благое время моего исхода 

уж теплит светоч на излёте былых ореховых аллей.

 

 

 

 

II. ТАТИЩЕВ

 

 

Как дедушка Василий Никитич учуял, верно,

свой час, велел позвать невестку, сына, внука,

домашних и дворовых всех людей. Спросив

прощения у всех и отпустив, велел соборовать

начать, и отошёл – с Евангельем последним.

За столяром послали мерку снять. А гроб-то уж

готов по воле деда! И ножки сам точить изволил.

За день он повару-французу сказал: «Я гость

теперь. Обедать более не буду». А государыне

вернул из Болдина звезду с курьером, что её

привёз, хоть оправдали уж и сняли караул с него.

Так дед и дописал историю российскую свою.

 

 

  

 

III. МАТРЁШКА

 

  

Покойный ангел наш государь Александр Павлович,

когда его женили, шестнадцати был лет, а молодая –

на полтора моложе года. Амур и Псиша прозвали их.

А на балах был краше всех мужчин, и бабушка

налюбоваться, бывало, им не могла. Но как-то голову

тянул вперёд престранно и туг был на которое-то ухо.

Был суеверен и приметы чтил. Так, утром вперёд он

левую обует ногу и на неё всегда встаёт. А после

у окна, хотя бы и мороз, брал ванну он воздушную

так с четверть часа... Однажды ехал по Пречистенке

верхом на Воробьёвы горы. Из-за забора, у Орловой

дома, голос: «Bonjour, mon cher!» Глядит. А там

сидит разряженное чудо в цветах и перьях, румянах

и белилах, вихляется и шлёт ему воздушный поцелуй!

Шлёт адъютанта: что, мол, за фигура? «Орловская я

дура Матрёшка», – фигура важно отвечает. Преумная,

претонкая была то штучка! Смеётся государь и шлёт

ей сто рублёв на ленты и румяна. А так, уж коли кто

ей приглянётся, тянула за рукав иль платье: изволь с ней

чрез решётку целоваться, не то ударит аль щипнёт.

 

 

 

 

IV. ЭКИПАЖИ

 

  

От времени, когда могли, умели и любили

жить весело и широко, в Москве лишь два

вельможных оставалось дома – Апраксина и

Долгорукова. Теперь и тени нет того.

Поднять бы наших стариков, они бы ахнули:

и обмелела, и измельчала москвичами, хоть

много их теперь... Есть имена, но токмо нет

людей. Красна Москва домами, а жизнию

скудна. Что срам и стыд по-нашему – теперь

и нипочём. А экипажи? Тьфу! У князя ли,

купца – ни герба, ни коронки. Что ж прятать?

Ведь не краденый: от дедушек достался! И у

меня их два: и свой, и мужнин. Статочное ль

дело – тащиться в колымаге одноцветной, как

Простопятова какая! Не говорю, что четвернёй

по всей Москве не боле двух десятков сыщешь.

А то и просто катят на ямских! Средь бела дня!

То был великий стыд, опричь когда своих

жалеешь иль по торговым по рядам. А ныне –

хуже и того: уж на извозчиках все рыскают

по матушке Москве. И год от года пуще: глаза

бы не глядели и слушать то не приведи Господь.

Мы письма, помни, гербовой печатали печатью,

а не облаткою какой, не незабудкою паршивой.

 

 

 

 

  

V. БАЛ

 

 

В собрание пускали по билетам да

самых лучших, но было что-то много.

Девицы, дамы – все в платьях золотых,

серебряных, с каменьями, а кавалеры –

в кафтанах шитых, с кружевами, при

звёздах и в перстнях. И государыня сама

в серебряном наряде, невелика и ростом,

но величава и вместе ласкова, проста.

Играли: Гром победы раздавайся,

веселися, храбрый Росс. И всякий раз

куплет кончался: Славься сим, Екатерина,

славься, нежная к нам Мать! И кланяясь

во время менуэта, все разом обращались

к ней... Мне было девятнадцать зим, и

близко от императрицы тогда случилось

танцовать, и вдоволь на неё я нагляделась;

не видела ни штучные полы, ни штофные

шпалеры. Опомнилась уже спустя гораздо.

Таких балов уж вам и не приснится, а мне

его не застят беды, ни долгоденствия лета.

 

 

  

VI. САША

 

 

Москва узнала в феврале печальную ту весть.

А Саша их премилый был, престранный,

не так пригляден, может статься, но искры

снопами сыпались из глаз. Дикарь и увалень

чумазый, лет десяти невступно. Неловко

в плясы пустится с другими, потом ещё

обидится на смех: губу надует, весь инда

покраснеет и сядет одинёшенек в углу, и даже

бабка Марья Алексевна, бывало, и та не

вытащит любимца своего. Говаривала, что умён,

до книжек-то большой охотник, да порядком

урока не сдаёт. То не прогонишь играть

с детьми, то разойдётся так, что не унять

ничем. Из крайности в другую бросается. Нет

середины. «Бог знает, как случится, но не

сносить (ты слово, Саша, помяни моё!) тебе

своей курчавой головы». А рохля был какой и

замарашка! Не то что мальчик Грибоедов –

тот чистенький ходил, опрятный... Мамзелей

брали к ним, мусьё, а жили весело, открыто

они за Разгуляем где-то. Там, у Елохова моста.

Весь дом вела безбедно сама старуха Ганнибал.

Как перебрались в Петербург, так года до

француза за полтора, я Марью Алексеевну и

Пушкиных из виду уж потеряла навсегда.

  

                                           

                                26.VII.2004. Богемия

 

 

 

    

 

 

               ОБМАННЫЙ РОМАН, или

НОВЕЙШИЙ ПИСЬМОВНИК С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ
      ПРИМЕРНЫХ ПИСЕМ О СМУЩЕНИИ СЕРДЦА

 

 

                             Не пускай мыслей своих, куда им хочется.

                                      Из письма «О романтических чувствованиях»

 

 

 

 

I. ОТ КАВАЛЕРА N. К НЕДОСТАТОЧНОЙ ДЕВИЦЕ,

       ЛИШИВШЕЙСЯ ОТЦА

 

 

Хотя не мнил я раздражать чувствительности вашей,

сердце моё стесняется от сокрушенья толь, что воды

мне минеральныя уж ничего не помогают. Тут дело

не в учтивстве и тонком обращении, но ах! – я удаляюсь

от сих любезных мест, где обитали с праведником вы.

Потщусь ли доказать вотще достоинства все внутренния

ваши, не приходя в волнение от прелестей небесных

и в зиму дней моих, снедаемых томленьем неугасным!

От искренняго сердца с горячностью нелицемерной

изобразить я не могу, коль радуюсь чувствительно всему,

что здесь до вас касательно. И ежели благое Существо

предвосхитило нам сердце светлое в земных пределах,

то, свободясь оков, молиться стану у престола во свете

немерцающем за вас, пречистый ангел. Слова мои 

омочены слезами, и уповаю я, и полагаюсь лишь на

Сердцевидца во всём. О, если б мог хоть несколько я

доказать то чувствование, с которым вечно остаюсь

                               и проч.

 

 

 

 

 II. ОТВЕТ ДЕВИЦЫ КАВАЛЕРУ N.

 

  

Чувствительнейше вас благодарю за чувства:

оне подмогут мне слабость подкрепить, какою

уж повержена я с месяц. Родитель нежный мой

оставил мне в наследство одне долги и вас –

рачительным мне покровителем. Ему и сетовала

я: для денег, батюшка, играть не гоже, а разве

для забавы. Но ведомо и вам, что неумеренность

в напитках в рассеянье приводит мысли наши,

и все утехи, бренно ощущаемые в них, удачно

и нечувствительно прокладывают путь порочным

навыкам. Все вежливости, ласки, употреблённые

от вас ко мне, толь утешительны в тенётах траты.

С излишком вы обладаете способностями всеми,

толь нужными для тонкости приятной обращенья.

И ежели б умела изъясниться столь удобно, как

вы, то, верно, уверовали бы, как непременна моя

чувствительная дружба, с какой и пребываю

                     и проч.

 

 

 

 III. ОТ КАВАЛЕРА N. К НЕЙ ЖЕ

 

 

Сударыня, уже три месяца я мучаюсь припадками

несносными любови. Мне трудно удовольствовать

себя, живя безнужно, но в особливости печальной,

лугами злачными и велелепием потока, что тихо катит

через прелестную долину, как бы желая ею, ах! –

лишь ею вдоволь, всласть налюбоваться. И резвость

селянина вотще я возмогу учёностью одной умерить.

Коль чувствую я цену приязни вашей! И отношения

по делу вашему мне оное представят вожделенным.

Благоприятели мои, имеющие обо мне толь выгодные

мысли, меня наставят в нём. Чтоб толков праздных

сим не побудить, сдержусь я возносить всех ваших

прелестей невинных. Но ежли это вам, увы, противно, я

принуждён уж буду в отчаяние впасть вполне. Исполню

препорученье я всенепременно, и вящего вниманья

Государя не исступленьем пыла заслужу, но доказать

потщусь одним раденьем. И да споспешествует вам

дражайшая десница! С сим остаюся навеки ваш

                              и проч.

 

 

  

 

IV. К НЕЙ ЖЕ, НЕ ДОЖИДАЯСЬ ДОСТОДОЛЖНОГО ОТВЕТА

 

  

Любезный друг, я тщетно старался скрыть снедающее сердце

пламя: всё попечение моё о том лишь оное расшевеляет.

Я ваших милостей участник: в мои вы пользы входите. И паче

смертных всех усердну страсть питаю. Но скоро ль – ах! –

судьба моя слепая воззрит, коль сетованья эти неутешны.

Вам поверяю пени, чувствия свои. О, берегите их от человеков

худого вкуса и состоянья низкого. Ведь где парят орлы, изрек

певец, там жуки не летают. Отрадой горькою обязан

я вам единственно! Во тьмах вас беспрестанно зрю и вижу

в приятном самом виде. И льзя ли привержену вам быть в сей

лютой страсти и с толикой горячностью?! Повсюду свирепая

краса гоняется за мной, и побудительного складу выражений

не ищет тут желанье безоглядное моё. Но ежли неотменно

в том угожденье ваше состоит, меня приводите в прямую

вы невозможность, желая равных мук, поелику чрез вас,

однеми вами жив. Вас не стараясь боле убегать, тоскую

завсегда, вздыхая всеминутно. Не двигается зрак, и вверглась

в плач приязнь. Куда, куда вздыхания со стоном возлетают?

Всечасно мучуся, везде стеню, с желанной жить желая век и

купно. Почто, почто и с именем твоим лучистым дух томный

испущу? Как в перспективное стекло гляжу на вас, дитя,

в лазури отдаленья, зениц моих предмет любезный! И верь,

о, верь – не токмо во кратки дни цветущих прелестей твоих.

Когда погибло всё, надежды больше нет.

Поносна жизнь тогда, – и должно умереть.

Увы же мне! А впрочем, остаюсь – с несытым сердцем ваш

                               и проч.

 

  

 

 

V. ОТВЕТ ДЕВИЦЫ КАВАЛЕРУ N.

 

Приводят в восхищенье, признаюсь, меня потоки

излияний толь выгодных и льстящих чувствований

ваших. Жар, которым разом опаляет посланье ваше,

нимало не уменьшаясь, чувствителен мне до конца.

Я впала в ров великого злосчастья. Вы поспешили

вспомоществовать. Найдёте отныне, друг, вы в сироте

и новое расположенье вам делать удовольствие

во всякий раз и время всяко. Благодаря и чтя святое

небо, молю лишь, милостивец мой, чтоб мера счастья

вашего исполнилась вполне, но с тем не перестану

я отнюдь желать вам более и остаюсь отселе и навек

                         и проч.

 

 

 

 

VI. ОТ КАВАЛЕРА N. К НЕЙ ЖЕ

 

  

Избегая тут скучных приступов и обветшалых заключений,

хочу вам сделать угожденье и излагаю прямо я дело

предлежащее. Сударыня, везде быть Грация должна

приметна, заманивая к чтению, везде и ясность нужно

нам соображать с умом и правом тех, к кому мы пишем.

Так пробегает ключ, производя в безмолвье шум приятный.

Наш почерк есть телодвиженье и мины в разговорах, и людям

со вкусом очищенным уж не пристало выходить за грани

состоянья своего. Невольныя напечатленья чувствований

ваших рдяных мне толь отрадны. Но знайте, что молодые

к приятному стремятся, тогда как старые, сударыня моя,

к полезному. И место всех причин здесь занимает важность

к нам пишущей персоны. Не дерзок был, не мнил вас обнести.

Поверите ль, коль знамениты достоинства нам ваши. Не мне

в лета мои спевать, как внука малая в соседней зале: Любовь,

любовь, спрягай ты нас! Уж опытность мне сушит сердце.

Друзья мои по сельской неге, приятели всех Муз, любители

и нравственности, между прочим, хотели знать, порядочно

пишу ли письма. Но ах! Надеясь, что не станете вы толь

крушиться, хотел хоть несколько вам доказать я деликатность

чувствий, с какими между тем и обретаюсь навеки ваш

                                        и проч.

 

                                                      

                                                1820-е. СПб./ 2004. Париж 

 

 

 

  

 

ПРАВИЛА ЖИЗНИ В СВЕТЕ И ДОМА

 

  

Напомним, что девицам ни в коем разе не подобает тесниться

близ военных оркестров. В вагонах неприлично есть публично,

особливо пахучия кушанья.

Особой осторожности требуют знакомства, заведённые в ваннах.

Ежели же вы допустили себя покраснеть, умейте стушеваться

вовремя. Никогда кавалер не даёт своей карточки даме в неглиже

или позе небрежной.

Не следует говорить: «у вас фальшивые волосы» или «этот волан

у вас крив», но, напротив, находить всех приятными

 и цветущими. Следует помнить, что крупная брань не оберегает от рокового

восклицания неловкия личности.

Берегитесь делать себе врагов между прислугой и собаками, и

коли вы сообщительного характера, то стакан парного молока,

поданный коровницей под тенистым древом будет вам много вкуснее

гастрономических субтильностей.

Жалуйте друзей счастливо поставленных в обществе, помня однако,

что уместная месть повредить не может.

Развращённое сердце и нравы подстрекают лорнировать зал в театрах.

Помните, аплодируют всегда одне мужчины, и то

совершенно бесшумно.

Дамы берут по праву себе лучшия места и самые лакомыя куски

за столом, и их спрашивают о здоровье только вскользь, когда оне

уже осведомились о том же.

Молодыя же люди избегают вести беседы о чувствах,

не касаясь вовсе известных медицинских вопросов.

Умение лавировать между тренами изобличает принадлежность юноши

к изящному обществу, как и его услужливость дамам

красивым и безобразным.

Неприличным личностям, не навязываясь на оскорбленье,

не следует подавать конфекты, мороженое и мятныя лепёшки. Это

парижский обычай.

Никакое очарование не спасёт вас от незнания,

какой уголок визитной карточки загибают в знак любезной признательности,

а какой – в знак траура.

Избегайте осмеивать чужие уродства и помните всегда, что кавалеры 

грубы уже, коль скоро перестают быть предупредительно-

обходительными равно со всеми и с каждым.

Перед бестактными бессильны мы, но рассудительность часто

заменяет в обществе образование и даже сердце.

Экзальтированные головки слишком эгоистичны и для утончённых

манер, но и им следует отвечать, избегая глядеть в глаза:

«я, право, в отчаянии, что не могу воспользоваться ныне же

вашей премилой любезностью, но у меня

уже наняты люди!»

Дом, где не умеют принимать, известен под именем скучнаго дома.

Итак, принятие к сведению этих и иных правил и их не-

укоснительное применение в свете, дома и при дворе оградит нас

от насмешек и сомнений в нашей

благовоспитанности и светскости, чувствительно ранящих честолюбие,

как помарки в письме, способные неприметно охладить и

короткия отношения.

                                                                             

                                                                  1890-е, СПб. / 2007

 

                     

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)