Остров-cайт Александра Радашкевича / Поэзия / Публикация в "ЛИСТ О.К. АБГ" (Тбилиси)

Поэзия

Публикация в "ЛИСТ О.К. АБГ" (Тбилиси)

Александр Радашкевич отвечает на вопросы анкеты, предложенной устроителями III Международного русско-грузинского поэтического фестиваля всем участникам.

 

1. Ваша оценка современного русского литературного процесса.

 

            Для меня это процесс упадка, стремительного духовного разложения, деградации русского литературного языка и профанации исконных национальных ценностей. Поклонение золотому тельцу выхолащивает всё и вся, в том числе и литературу.

Есть отдельные замечательные авторы, дописывающие сегодня эпоху, которую, к счастью, застали. Свеча еле теплится, но задуть ее нельзя – даже железному ветру глобализации. 

Гениальнее и лапидарнее всех это выразил когда-то Георгий Иванов: «Я верю не в непобедимость зла, А только в неизбежность пораженья».

 

2. Как живет русская диаспора в стране Вашего проживания?

 

Когда-то, работая в Париже в еженедельнике «Русская мысль», я, можно сказать, переобщался с советской «третьей волной» и теперь отдыхаю от этого не всегда безобидного для душевного здоровья занятия. А вот те, с кем я по-настоящему дружил из первой эмиграции (Ирина Одоевцева и Кирилл Померанцев), дали мне неизмеримо много. 

На мой взгляд, всякая эмиграция имеет смысл настолько, насколько она обращена к родине. Иначе она превращается в змею, закусывающую свой хвост.

Марина Цветаева считала мироощущение эмигранта схожим со сном и располагающим к творчеству, и я разделяю ее точку зрения.

 

3. Ваше восприятие современной Грузии.

 

Я постарался выразить свои впечатления в статье «Грузинские заметки», которая, видимо, появится в старейшем русском литературном журнале «Сибирские огни», и в беседе с журналисткой «Русского клуба» Ниной Зардалишвили.

В двух словах не сказать, но я унес с собой любовь и душевную близость к этой древней благословенной земле, и это навсегда.

 

 

Публикация включает в себя «Грузинские заметки» и подборку из стихотворений разных лет:

 

 

АЛЕКСАНДР РАДАШКЕВИЧ

 

 

 

 

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ АВТОРА

 

 

 

Но я зерно иной земли. Туда приблудшую

армаду не изумит, что в гавани сверкает,

встречая, алая толпа из королей, из королев, что,

в волнах мантий подлетая, пажи, себя самих

собой смутив, упёрли око в хвостик горностая.

Земля заставлена дворцами и каждый парком

заключён, где всякий принят королями

и королевами с двором. И всякий после, охмелён,

отпущен в дол, где ветры носят взятый взор,

где греет плечи рыхлый ствол – пока плывущая рука

перстов не пустит по кудрям, по векам тонким, по векам.

И ты увидел: всё не зря, ни в чём не зрев обмана.

Туда заблудшая армада легла в коралловом лесу...

Того и я не обману, кого нетрудно разуверить.

 

 

                     

 

                  

*    *    *

 

 

 

Если в край посмотришь неба и увидишь шаткий купол,
и брезент его набухший опускается всё ниже, –
про безмерность вечной сини вспомни в это же мгновенье:
там, над бурями, пылает каждый день у Бога солнце,
и летят необозримо горы сквозь преображенье, –
если край поднимешь неба.

 

Если день смертельно бледный пылью ляжет на ресницы,
властен ты прогнать невнятность, зеркала соотражая:
вспомнишь встречи да прощанья, речи взоров, звон
любимый клятв напрасных и желанных,
губ туманнейшие блики и приливы гулких песен, –
если день, как этот, бледен.

 

Если вечер пуст и долог, безжеланный, одинокий,
ты прочтёшь большую книгу о цветении желаний, о лесах
и о дороге семизначных начертаний;
как молчали полубоги у руин погибших сказок,
положив вотще десницу на замшелый ствол колонны,
и бросали сердце в море те старинные мальчишки, –
если вечер слишком долог.

 

Только вспомни ты вначале, только знай,
что мир всё тот же:
ветер множит наши грёзы, а мгновенье – необъятно,
если в край посмотришь неба,
если день смертельно бледный, если вечер пуст и долог,
и вольны мы петь и плакать.

 

 

 

 

 

 

КЕНЖЕЕВУ – ПОСЛАНИЕ ВТОРОЕ

 

 

                      Среди пречудныя при ясном солнце ночи

                      Верхи златых зыбей пловцам сверкают в очи.          

                                                                  Ломоносов

 

 

 

Благое время удивленья, его простыл

медвяный след, мой брат Бахыт.

Увечно солнце зимних дней, и птахи

плачут в тонких клетях, тогда как

верится – поют. Что прошло, ни за что

не настанет; что настанет, и впрямь

всё равно. И должно жить без ожиданья,

как ждали, вскользь и вкривь живя,

и доплывать по хлябям хладнодушья до

острова, где череп пропылённый наш

давно желтеет в мировой костнице

с последним именем и крестиком на лбу.

«А ведь сгниёт!» – взвивался Ваня

Бунин, хватая за руку холёную себя.

 

В чреде невольников того, что мнилось,

любовников того, что не сошлось,

на шатком трапе поминаний хлебнём

же шквала под ветхим небом – небом

непременным, как ты съязвил, и,

раздирая нетленные ризы, и, колыхаясь

в проявленном мире, исковеркаем

сызнова пряную душу, чтобы взяла

охота стихотворить на скользких тропах

мирозданья, где мы, прижав к плечу

котомочку пустую, бредём доверчиво,

всегда по краю, мой брат Бахыт.

Мы были завтра, помнишь? Обещаю,

мы будем. Будем и вчера.

 

 

 

 

НЕСПЕТОЕ

 

 

 

Пусть не тают во взгляде снега. Раскусив

злую маковку жизни,

мы не станем спешить никогда – в никуда,

как спешат недвижимо

снующие люди. Седей моря и дни предвечней,

и крепче яви зряшный

сон. Всё бурливее небо сквозь небо течёт, всё

улыбчивей смытые лица, и

несётся-лопочет слепой хоровод мимо паперти

стёршихся судеб в сарабанде

небывших времён.

 

Окунись мне в пустые глаза. Ну зачем мы

во прах угодили?

С неба в небо срываются талые звёзды, и

дрожит тенорок патефонный.

Отплывающий вечер, алый ветер рассветов,

хмарь святых одиночеств

и старости смертельной бессильные бои...

Мы возьмём нашу сучечку и

друг друга под ручечку, – как Вертинский

гулял, озираясь, по неверной

и вечной весне.

 

 

 

 

*   *   *

 

 

 

Земные праздники с их драным

хвостом похмельных буден, что

тянется по лужам мятых судеб в папье-

маше гниющих конфетти.

Земные ели, что оголяются на

праздничных помойках среди

осклизло-чёрных шпрот и шкурок

апельсинных, и лица

встречных наизнанку, и взглядов

рваных серпантин. О Боже, как

же неохота считать и чествовать

чужие январи!

Земные праздники – парад разво-

площений с их хохотом-рыданьем,

и те же вопли радостей отвратных,

и те же надписи на

пламенной стене. Земные праздники

в их первом свете, они, как талые и

прошленькие мы, с сокровищницей

ёлочных игрушек

в запретном ящике – давно раскрыты,

вынуты, разбиты, и лишь над мартом

грязных февралей, над городами

бодро зримых снов и

мнимых пробуждений с набрякших

крыш непавшая капель стеклянно

плачет утром о своём отнюдь не

прошлогоднем снеге.

 

 

 

 

ЛЕТНИЕ ВЕЩИ

 

 

 

Летние вещи по полкам, мы

убираем зиму, мы исключаем

слякоть и отменяем вьюги.

Из рукавов коротких

заспанно машут крылья; шквалы

зелёные, пряные грозы прямо

из шкафа тянут за плечи.

Тропы снопами нежно уложены

чьей-то рукою на нижние полки,

там, где разглажены

все мои жизни.

Средние заняло верное море, и

Ленинград уж в заветной

картонке: сизые зори, млечные

ночи, милой Фонтанки дымный

клубочек. Летние вещи

на вешалках в полдень – из

бытия безвидного – жадно

ложатся в слепые полёты, реют

в матерчатом сне над рекою,

детски обнявшись, сидят под

мостами, где приливы облаков

мочат подол и манжеты,

да парусину стареньких туфель;

а в зеркалах шифоньерных,

как на юру берёзовом,

тот юный ветерок

июльско-белорусский хладно

в висок белобрысый целует,

вечно шевелит

летние вещи.

 

 

 

 

НА ЦЫПОЧКАХ          

 

 

 

На цыпочках проходит мимо

жизнь, и в зимних утрах

заваривая чёрный чай, почти

не вспоминаю проигранные

прорве годы, предутренние

вечера, дрожащий, как ресницы,

синий голос и то, всё то, чему

причастны лишь ты да я, –

вечерних шелковистых птиц

в необозримом взоре,

где плоское обратное кино

аллей, ласкаемых стеклянными

ветрами в тех зеркалах,

замедленных и пьяных,

и на ладони – мутные осколки

целующих в висок финальных

слов великого немого. 

Неловким скальпелем чужбин

нас расчленили по живому,

и каменели окна-розы, как

те, с оказией, стихи,

и жизнь, как тать, как смерть,

на цыпочках, не видя нас,

прокралась рядом, мимо, 

чтоб в зимних и незрячих

утрах, заваривая чёрный чай

насущный – по-твоему, как

прежде, учуял я, что вновь

на вздрогнувшие плечи

ложится имя влажное

твоё – неслышным

новогодним
снегом.


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)