Остров-cайт Александра Радашкевича / Об авторе / Статьи / Галина Погожева. ВАКАНСИЯ ПОЭТА

Статьи

Галина Погожева. ВАКАНСИЯ ПОЭТА

 

 

 

По случаю первого снега и выхода в свет нового сборника Александра Радашкевича

 

 

           Утро первого дня нового года в Париже началось  снегом. Воровато, с оглядкой, как проникший без билета, он довольно быстро освоился и повалил хлопьями, оседая на химерах съёжившегося собора, на стеклах изредко проползавших по белой улице машин, на наклеенных серебряных ресницах неописуемого травести в чем-то черно-розовом,  еще вчерашнем. И возникло ощущение, что в этом городе есть место под снегом и поэту, и его поэзии. И,  как всегда от снега, предчувствие чего-то нового. Мимолетные и обманчивые оба.

 

            Новая книжка Александра Радашкевича, присланная из Петербурга /хотя и называется «Последний снег»/,  как будто предвосхищала такой вот день, а может быть и год. Сколько дней уже держались в душе эти стихотворения и медленно опускались, как снежные хлопья. К чему повторять, о чем думет русский поэт в Париже, когда идет снег. А когда его нет, он все равно думает о снеге, и поэтому опять о России. Автор хрестоматийных стихов /которых нет еще в хрестоматиях/, всей своей жизнью заполнявший невидимую анкету : «не был», «не был», «не состоял», «не имею», он помечает свои стихотворения трагическими пунктами скоро уж столетней давности русского исхода : Париж, Богемия, Турция - на этой идущей откатом волне, как будто может дышать только там, где еще едва живы эти тени. Шаг за шагом неосознанно  идя по следам тех отступающих в вечность солдат, обещавших вернуться стихами в Россию. Где, по слухам, первый поэт теперь некий Псой, а по другому «рейтингу» - Шиш.

 

            Именно в Париже как раз понимаешь, из какого сора - на фоне каких мелких и тошнотворных будней рвались к высоте строители готических соборов, одухотворенные голодающие Вийон и Рембо, непризнанные мансардные художники в посмертных ореолах из сбивающих со счета сотбисовских нулей...На какой жесткой, шершавой основе покоятся их неподходяще жизнерадостные краски, стихи, музыка.

 

Утро. В парижской мансарде, грешный,

я брился, слушая бодрый концерт «Il piacere».

За тонкой стенкой пружины заскрипели почти

что в такт, и к финалу второго аллегро

соседка взвыла звероподобно и

и возмычал сосед.

                              И вспомнила душа, как в опере

отшедшей задёргивались занавески лож, как

сыпались потом из них в партер

плебейский куплеты и весомые плевки, как из

каналов шёлковых, зловонных вылавливали

по утрам младенцев вздутые тельца

крюками...

 

 

Невероятно при всем этом зарубежном бытии  русский, по-солдатски коротко стригущий свои есенинские кудри  /кто-то завистливый не преминул ему заметить: - Неприлично быть таким русским! / - сколько исходил он парижских улиц, навещая,  записывая, провожая до последнего порога русских поэтов первой эмиграции Померанцева и Одоевцеву. Или непременно идя поклониться несомому  мушкетерами - как настоящими - гробу Александра Дюма. Будь он военным, наверное, получил бы  какую-нибуть рутинную медаль типа «За тридцать лет безупречной службы». Странная служба  какая – обращать внимание... На то, что стоит взгляда и мимо чего как раз и проходят, спеша, общаясь  с нужными людьми, живя... жуя:

 

В снегу, на ступеньках чужого уснувшего дома

маленький старый небритый чех

сидел, не видя, как носится вокруг и воет

его подросток пёс. Пан слушал звёзды

Пана Бога, смотря обратное кино, где

годы лагерей и каталажек у фрицев,

у своих, где нежит стаю кошек добра пани,

чей прах хранил в шкафу среди бедлама

необходимо-бесполезных вещичек и вещиц...

 

 

 

И вспомнила душа... Давно когда-то, в гостях у Великого Князя Владимира Кирилловича, незнакомый молодой человек с неиспорченным лицом, с неделанной простотой сказал мне : «Я тоже стихи пишу» - и протянул книжку, которая стоит теперь среди самых любимых, и я знаю ее почти наизусть. «Полночи промолчали о России, и ни одна свеча не потекла...» \ «Но я зерно иной земли. Туда приблудшую армаду не изумит, что в гавани сверкает, встречая, алая толпа из королей, из королев...» Какое неблагодарное занятие – цитировать его, то есть отрывать с кровью кусочки плоти упругого, живого, плотного стиха  поэта, которому меньше всего подходит неудобоваримое звание «верлибрист», столько в его стихах музыки и беспрекословного подчинения гармонии. Он пишет свободным стихом – когда хочет, - потому что свободен, он и живет то тут, то там , потому что свободен. Но при этой не относящейся к делу свободе - какая предупредительная нежность, вежливость к тончайшим и точнейшим деталям, и офицерская выправка, и верность чудной присяге. И вечный снежный мираж отечества среди разнообразия чужбин...

 

Над соляной пустыней озера зависнет снежным

островом мираж.

                                С родней прокатят

 в кадиллаках напрокат свежеобрезанные

отроки, подобные лакомым сдобам с глазурью и

изюмом, и чарку ракии в раю своём

сапфирно-изумрудном любовно опрокинет

       Ататюрк : буль-буль и гюле-гюле...

 

                                                            ...И будет

ластиться эгейская лазурь и бирюза – сквозь

бархатные хляби, и станут русофилы-журавли –

в стерне седой раздумчиво шагать, пока предвечный

хор цикад звенит в серебряных оливах : «велик

Аллах, велииик....» - до первой крови смертного заката

на Мармаре, где, мраморны, где, мармеладны,

струятся Принцевы в томленьях острова.

 

Одно из его стихотворений, детским почерком переписанное от руки, кочевало в солдатских вещмешках по дорогам идущей, между прочим, в России войны, к которой подросли дети наших ровесников. Оно было опубликовано – кажется, без подписи – в записках юноши, прошедшего сквозь нее.

 

Когда стряхнет свой сон Россия,

Шатаясь, встанет в рост с колен,

Не поминая долгий плен,

Забьются крылья молодые,

Оставят души смрад могильный,

И взгляды преданных солдат

Вам всем, кто прав и виноват,

Укажут путь простой и пыльный...

 

 

В каком смысле «преданных» - этим детям не надо объяснять.

 

             Недаром мои самые любимые поэты из ровесников – дети военных. И Радашкевич, и Седакова, и Кенжеев. Что-то, видимо, передается – отношение к делу, что ли,  к жизни в том числе. Определяет каждый выбор, поступок, судьбу. Поэзия – это власть, сказал Мандельштам. А точнее, сила. Поэтому человек и приникает к стихам в несчастии, в минуты отчаяния, и готовое уже сокрушить его зло натыкается на превосходящие силы противника. Поэту плясать гопак на тусовках каких-нибудь сильно новых хозяев жизни не просто не к лицу. А еще и значит – предать. И не только поэзию, но и своего отца. Да и друзей, и детей в придачу. Поэтому Радашкевич и эмигрант.

 

И все равно, куда бы я ни шел,

оснеженною павловской тропой –

по Моховой, Гороховой, Фурштадтской,
Плуталова, Подрезова, по Ординарной –

из тьмы чужбин я выхожу к Неве,

где финский ветер трогает губами

свирели выпуклых мостов,

где шаг крылат, где юн, как паруса

петропольских закатов незакатных...

 

 

 

Книга Александра Радашкевича «Последний снег» вышла с Санкт-Петербурге в издательстве «Искусство России» под эгидой ЮНЕСКО, с переводами на английский язык Ральфа Бура и прекрасным послесловием Бахыта Кенжеева. Кенжеев - не друг детства, не приятель юности. Поэт, заметивший поэта в изгнании, издалека. Здесь больше чем дружба – родство. Кенжеев, конечно, заметил поразительно четкий перелом в творчестве Радашкевича, траурную новизну последнего сборника: «...юношеское восхищение прошлыми веками миновало. Сегодня поэт сосредоточен, тверд, ясен, трагичен, неизменно трезв.»

 

            И все же

 

                                         ... под

ногой горит и крошится последний

богемский снег, но всё царит над

далью, над веками, как голос музыки,

в которую по юности влетали,

в окне моём, куда текут туманы,

твердыня снов и внятной сердцу яви.

 

 

 

 

 

«Русская мысль» (Париж) № 4488 (22-28 января 2004)
«Уфимская жизнь» (июль-сентябрь 2004)

 

 

 

 


 
Hugediscountmeds.com.
Вавилон - Современная русская литература Журнальный зал Персональный сайт Муслима Магомаева Российский Императорский Дом Самый тихий на свете музей: памяти поэта Анатолия Кобенкова Международная Федерация русскоязычных писателей (МФРП)