Ольга Кравцова. Обзор весенних номеров литературных журналов 2026 года. Алексанр РАДАШКЕВИЧ
Вышли две весенние публикации Александра Радашкевича. Первая из них – «Памяти Парижа» в «Новом журнале», (№322, 2026). И вновь «облекая зримое / в зеркальность» проявляется скрытое, неуловимое, «неизречимое», становясь явленным в слове и образе. Созерцание – «подлунное», так глубоко осознанное и пережитое героем-наблюдателем. Уникальность поэтического текста в его магическом символизме, ведь есть еще одна грань в образной полифонии и потенциале интерпретации, когда знак и символ – это неизречимое живое чувство. Оно передано кратко – «снится, что не спится, / верится слегка». В каждом стихотворении есть свое смысловое зерно, и в нем почти с хирургической точностью сформулирована краткая, но основная, заглавная на данный, конкретный момент созерцательно-чувственного переживания мысль. И вот из неё, как из вселенского пра-пра-разума рождается детально зафиксированный, поражающей своей достоверностью, интуитивный опыт. Но не «ошибок трудных», а более «парадоксов друг», или же «бог изобретатель». Столкновение противоречий, антиномий, прибегающих, в своем итоге, к единой точке – невесомо, «как млечный вздох». Вот, к примеру, три строчки: «Коли б / не смывалась явь исподтишка, мы б её / вовек не городили, не приметив ровно / ничего, что под небом сроду не бывало». Они придают поэтическому тексту необходимое развитие и решение.
Прекрасное стихотворение-реквием «Батумское фото» сберегает в себе свет и сердечное тепло, приходит к совершенно потрясающему финалу.
Как дико одному остаться вдруг
живым на том приморском фото,
в тех зеленях лавинных, и даже тот,
кто снял его вчера или давно, он
раньше всех скользнул за воздух
из лондонских раздавшихся туманов,
и я смотрю на нас сквозь недвижимый
дождь февральский, который вас
уже не мочит, и ёжусь на стирающих
ветрах, но глыб небесных катит
вал, сминая наши сны в дорожную
лепёшку, и я один докрался до
обугленной весны сквозь марево
предмартовских магнолий из фото
тех батумских кущ, где наших
бренных солнц нетленны негативы,
с которых доверчиво разглядывают
вас Бахытик, Лена, Саша и Равиль,*
тогда рядком их усадивший
в цветную фотовечность.
________________________________
* Бахыт Кенжеев, Елена Игнатова, Александр Радашкевич и Равиль Бухараев. Фото на русско-грузинском поэтическом фестивале 2011 года.
Следующая поэтическая строка – «За вящей дозой ласки подваливает утром кот / премудрый», открывает, как новое, печально-сказочное повествование – пространство бытия, дома и города. И «на лестнице подъездной пересекаются / почившие соседи с нечаянно живыми», «где всё имеет прямую цель / и веский смысл» Это многомерное, восхищающее своей глубиной стихотворение «Старая витрина», в нем пророческая и мистическая концовка:
С них больше не сдувают лунной пыли, и,
когда мы сорвёмся за отхлынувший воздух, они
не обернутся и даже не задуют оплавленных свечей,
взовьётся багровый бархат оперных завес, и мы
с тобой подсядем робковато к овальному столу.
Образ нежного любимца, «Роки», с трогательным мастерством и совершенством также оказывается вплетенным в призрачную тень города: стола, карниза, дверей, «откуда веет светом».
А мёртвый котик, он всё приходит
встречать у двери и ночью прыгает
по-прежнему на ноги, мурлыча что-то
про себя, всё терзает свой драный
коврик, ещё не зная, что нет его, и
глупые голуби караулят, как встарь,
на карнизе попурри из охотничьих поз.
Перед третьим, предвечным уколом
он носом прятался в рукав на цинковом
столе, а заячьи лапки всё семенили
скорее домой. Котик саксонский,
крепкий и кроткий, он знал, что был
моим последним, и первым встретит
в тех дверях, откуда веет светом.
В публикации Александра Радашкевича «Попутное» в журнале «Плавучий мост», (№1, 2026) раскрывается поэтическая «формула Уфы», возврата и невозврата, «в зазывное никуда как будто из родного / ниоткуда».
И тут так ясно видишь мимо: нет ничего, что вроде
есть, как есть, так есть всё то, чего уж нет сто зим
в помине. Листва в мерцании подводном заводит
пряный ветерок на майском лунном солнце, и озеро
примнившегося детства укладывает парк в ручные
облака, за пёсиком бежит умершая старушка, и всякий
смотрит сквозь тебя, в упор тебя не видя, корёжатся
снесённые дома аксаковской поры вдоль улиц сизых,
льющихся в обратно, шум шинный полнится погостной
немотой, недвижные ветра стирают жирный блик
посюсторонних ликов. Ты смотришь в зеркало чужим
лицом отца, которое теперь не снять, как ни крути.
В день донный тут и я в тупом углу повешу свой
залатанный скафандр, и сны мои предъюные уснут
на маминой ромашковой подушке. Всё будет так,
хоть так вовек не будет, но всё же снова, раз уж
не опять, и всё, что сплыло неба мимо, уже не минет
никогда, а чижик-пыжик, хлебом не корми, но
всё равно и как-никак он по весне
сорвётся на Фонтанку.
И все же эти семь стихотворений складываются в подборку более социальную и горькую; в ней остро и болезненно звучит неприятие омертвевшего мира, «где Франции святые миражи /
таятся боязно по вековым углам», искажено и обезображено все, что еще недавно было живым. Это «унилюди», «Безродные, бесполые, безбожные, с шаблонной / кашей в серой голове». И «Теперь /
уже поздно сжигать Жанну д’Арк, но очень можно Нотр-Дам, /
чтоб опосля заавангадить». У поэта-странника остается «Попутное», «с серебряными невскими / дождями» и его «апрельские ветра».
Забыв, как вьюги, все стихи, сказавшие так
сбивчиво меня, взвалив надуманные горы
с туманами клокастыми на спину, заткнув
под мышку облака с серебряными невскими
дождями, над голым срывом твердя ветрам
стираемые заживо слова, распяв в глазах
возлюбленные виды, моря бурливые стянув
ремнём холщовым, разгладив в накладных
карманах непроходимые леса с куртинами
барочных парков, нагнав во взоре отлучённом
воздутые пустой надеждой паруса, навесив
себе на выю доброхотно гремучие вериги
юродивой тоски, из-под лопаток выпростав
атласные крыла, порушившие каменную мглу,
по умирающей волне несясь за мотыльками рая,
обняв по свету все могилы, носящие родные
имена, скрижали посвящённых разбив и спев
истомный мадригал с Летучим эскадроном
королевы, поняв, что ни одна собака тебя
не пустит на порог нарушить лад обжитых
прозябаний, учуяв за спиной забитую калитку,
за которой мерцают млечно те глаза, куда ведут
по каверзному краю твои неверные следы, но
помня: синий сон, в котором я, по воле воль,
останусь, он будет про апрельские ветра.
«Эмигрантская лира» (Бельгия), N2(54). 2026
|
